Знамения от Качуры. Новые главы

Продолжаем разглядывать. Так что там у нас с "Черным ягелем"? Книга движется, новые эпизоды, фрагменты...

НЕОПОЗНАННЫЕ ШАРЫ В НЕБЕ ПУТЫМА

Небо над Путымом словно испортилось. Не просто потемнело или затянулось дымом — испортилось, как портится вода в заброшенной бочке. Оно теперь всё время что-то роняло вниз, будто шарило по чужим краям и выметало из себя ненужный мусор иных земель.
То вместе с дождём сыпались лягушачьи лапки — крохотные, белёсые, почти прозрачные. То на мокром асфальте находили мелких улиток, каких сроду здесь не водилось. То ветер приносил липкие тёмные лепестки, похожие то ли на папоротник, то ли на цветы из южных парков, которые люди видели только в кино или на обоях китайских телефонов. Один мальчишка возле автобусной остановки поднял такую дрянь, долго вертел в пальцах и сказал испуганной матери:
— Это не наше.
И мать почему-то не нашлась, что ответить.
Небо меняло оттенки по нескольку раз за день. К вечеру оно уходило в густую лиловость, словно под кожей у него появилась острая недостача кислорода и потому наливался огромный синяк. Потом вдруг зеленело, как старое бутылочное стекло на свету: гляди, как хочешь, а все равно ничего не видно. Но больше всего в нём теперь было тёмного — не ночного даже, а какого-то глубоководного цвета, будто над Путымом медленно колыхалось дно чужого моря или хотя бы его отражение.
Часы в кабинете Стецюры никак не влияли на эти события. И кожаный диван тоже не имел к ним никакого отношения.
И в этом небе появились шары.
Сначала про них говорили как про шаровые молнии. Так было проще. Человеку всегда легче назвать неизвестное чем-то уже знакомым, пусть даже приблизительно. Но довольно быстро стало ясно: обычные шаровые молнии так себя не ведут. Но с виду
эти были настоящими шарами. Одни — размерами с детский мячик. Другие — с собачью голову. Иногда по вечерам над пустырями или улицами между останками панельных домов проплывали совсем большие, почти с автомобильное колесо. Внутри у них что-то переливалось, клубилось, похожее на табачный дым. Цвета менялись медленно и нехотя: мутно-синий, грязно-оранжевый, лиловый, сизый – уходящий в глубокий фиолет. Иногда внутри будто вспыхивала паутинка тонких разрядов и появлялся такой мигающий весельчак.
Шары не метались и не шарахались, как обычная молния. Они двигались уверенно. Как будто выбирали, где им лучше пристать. И это пугало сильнее всего.
Поначалу люди пытались прятаться по уцелевшим подъездам и теперь уже раскрытым настежь пустым магазинам. Кто-то пытался снимать их на телефон — и казалось, что телефоны ещё изредка оживали. Кто-то бросал камни. Один пьяный возле «Самоцветов» попытался ударить такой шар железным прутом. Шар отскочил от него в сторону, как от чумного, легко, почти лениво, а потом сухо что-то щёлкнуло — словно ребёнок игрушечным пистолетиком выстрелил. Па-пах!
Мужика нашли через минуту возле крыльца.
Живого. Но волосы у него поседели какими-то пятнами, а глаза ещё долго дёргались, будто он продолжал видеть перед собой что-то мигающее.
Иногда шары определенно и даже навязчиво гонялись за людьми, будто хотели заманить их в свою компанию. Не быстро. Без ярости. Скорее настойчиво. Они нагоняли отставших на улицах, подплывали к тем, кто пытался уйти из общего потока, трещали мелкими разрядами, покусывали слабым током, заставляя менять направление. И люди — матерясь, плача, прикрывая головы — всё равно пятились туда, куда их теснили.
Оказывается, к центру. К администрации. К площади. К большим зданиям. Туда, где уже собирались толпы.
– Ну ты посмотри! Как хорошие оленегонные собаки. И ведь знают, куда и кого подгонять. – засмеялся один из тех, кого шары прибили к толпе.
И что же? Они не рвали стадо. И хаоса не вносили. Собирали. Терпеливо, обстоятельно.
И от этой мысли многим стало ещё страшнее. Потому что собака собирает стадо не для самого стада. А для хозяина.
Но еще более странным было другое. Шары трогали не всех. Женщину, сидевшую прямо на мокром асфальте возле накрытого брезентом тела, они обошли стороной. Один подплыл совсем близко, завис возле её головы, тихо потрескивая, словно разглядывал или прислушивался. Внутри него медленно ворочался зелёный огонь.
Женщина даже не подняла лица. И шар уплыл дальше.
Тогда многие впервые и почувствовали: это не просто электричество. Не стихия. Не случайность. Шары будто выбирали. Но тут же нашлись скептики и веско попытались оборвать все это светопреставление – это никакие шары вовсе, а то, что в наших головах! Электричество дурака валяет. Когда в розетках уже полный ноль. И на костяшке домино "пусто-пусто".
И от этого подозрения Путым стал ещё тише. Потому что одно дело — бояться беды.
И совсем другое — когда беда начинает смотреть на тебя избирательно, отдельно от остальных.
Часы пробили до минор. Часы пробили дно.
***
...А Хлопошкин, засланец из краевого центра и почти как полпред от губернатора, в Путыме очень скоро засветился, и пожалуй, что и наследил, то есть оставил уже некий след.
По его навязчивому предложению при администрации создали проектный отдел, который должен заниматься разработкой безопасной внешней среды и дизайном. Это, оказывается, по прямой рекомендации из края, в целях наращивания привлекательности удаленных регионов и для развития в них туризма...
Ну, и создали такой отдел и в Путыме. И пригласили молодежь из Красноярска, да самых что ни есть городских бездельников, лепших дружков того самого Хлопошкина. В краевом центре им не нашлось применения, а он их выручил, нашел, куда и к чему их пристроить. Им и квартиры очень быстро выделили, и рабочее место предоставили. И в бюджете нашли строку, дабы закрепить материальным образом это новое направление в жизнедеятельности местной администрации.
Талызин долго морщился, ворчал, упирался, пытался затянуть это дело. А Хлопошкин давил, ссылался на решение губернатора края, на необходимость конкретной работы с населением в регионах.
Волынку тянули, туда-сюда, а пятерых сотрудников пригласили, трудоустроили. Они в кабинете два пульмана поставили. Плакатов завезли самых современных, как образцов. И сразу же начали с того, решили на въезде в Путым стелу еще одну поставить. Там уже была одна. Старая. В виде чашки для кофе и с гербом города, где сверху оленя пристроили, а снизу гагару, таймырскую птицу.
Красноярские ребята сказали, что этого мало. Нужно что-то еще. Новое, свежее, модерновое, и чтобы раскрывало сердца въезжающих, и чтобы улыбало людей, и на безопасность среды намекало. Вот они и придумали. Пока готовился проект бетонных работ, искали деньжата на эту новую идею, установили на въезде в город широченный и густо закрашенный щит, фонари подвели к нему и нарисовали! Веселого крокодила. И подпись придумали: вместо «добро пожаловать» написали «Не бойся, я с тобой!» И хихикали, и радовались этому новому «брэнду», по их разумению, наиболее полно и ярко выражающему задумку и планы краевой администрации насчет создания нового имиджа и привлекательности захолустья.
И вот этот крокодил теперь вызвал много едких слов и замечаний от населения, некоторые даже позволили себе реплики, что это дело совсем не к добру. Плохие и далеко идущие последствия могут быть, и как не заговор ли это какой-то «пятой» колонны супротив местной державности?!
А Хлопошкин защищался и защищал своих оболтусов из этого проектно-дизайнерского бюро. И сам лично слетал в Красноярск, похлопотал там насчет бюджета и дополнительных субсидий на затраты. Сказали же, что нужно развивать туризм, этнокультуру на первый план демонстрировать и чтобы побольше экзотики и смелых решений. Ну-да, ну, конечно, а дома там ремонтировать, улицы, кривое водоснабжение и канализацию – это уже само собой, сообразно обстоятельствам и ситуации на местах.
И к этому плакату, уже продырявленному и малость ободранному уже после путымского потрясения и прикатил Грива балок-вагончик для своих бойцов, чтобы забить, закрепить как раз в этом месте первый блокпост. И люди стали говорить: «Где это? Где? А вот, у Крокодила!»

***
КТО-ТО МОЖЕТ БЫТЬ ПОМНИТ НАЧАЛО... Из Первой главы "Ягеля"

***
Часы пробили до минор. Часы пробили дно.
Автобус шёл по мосту через какую-то городскую речку. Внизу, в мутной воде лежал, будто в ванне, и лениво плескался крокодил. Он никуда не плыл и не прятался. Лежал на спине, на лёгкой ряби, и гладил себя лапами по морде.
Голова у него была слишком большая. Почти в половину туловища.
Один из пассажиров обернулся — захотел сказать людям в салоне автобуса про то, что увидел под мостом. Но никто не посмотрел. Все ехали дальше и глазами вперед.
Он, этот странный засланец из мезозоя, длинноносый диплодок, был похож на дракона. На существо, которое здесь не должно быть. И в этом таилось знамение. Своей беспечностью он выражал то, что обычно прячется в глупых словах: всё идёт по плану.
Проткнуть небо вилкой. Порвать облака. Деревья вывернуть с корнями, опрокинуть скалы, траву вместе с дерном, как кожу живую, с земли снять… Поломать все колокола и в колокольнях самих поджог устроить. И что? Разве это кого-то остановит? И они прекратят бессмысленный и беспощадный убой скота и людей, разорение?
Отчаяние людей, живущих ведь только за счет и благодаря этим коровкам, куда вкрутить, во что вставить?
Часы пробили до минор. Часы пробили дно. Огромная страна, где рвутся провода и связи, где вывернут смысл наизнанку. А ведь это только начало. И что дальше? Жили под серпом и молотом, а теперь под санкциями и частоколом запретов. Быть вам свидетелями дней горючих и тяжких, грядущих и уже перемешанных с грязью, навозом, кровью и всеобщей беспомощностью остановить это безумие.
*  *  *
…И потом, когда уже многие облегченно вздохнули и подумали, что беда прошла стороной, внезапно, быстрее, чем в мгновение ока, включили невиданный никогда прежде свет. Ослепительно яркий. Невероятный, всепроникающий дьявольский свет легко пронзил, расколол и наполнил путымское небо от края до края. И этот свет в доли секунд превратился в огромный кипящий ярко-желтый с красными, бордовыми, зелеными вплавлениями огнедышащий гигантский шар.
Шар этот величаво набухал и рос, и опоясывался скользящими по нему белесыми туманными кольцами, и величавый, и мерзкий, поднимался всё выше и выше. На сей час это была глобальная металлургия. С тончайшим шевелением адской кочергой по всей таблице Менделеева.
***
Маленькие маки молились и ветер вздыхая, причесывал утомленный мох. И камни, сгрудившиеся под высокой горой, как прихожане, шептались друг с другом едва повернутыми чопорными лицами. И озеро, прикрытое мелкой ивой, сложило ладошки в прошении к небесам, и птицы присели, спрятали крылья, чтобы не мешать ветрам и не нарушать многоголосия жизни, и чтобы послушать в час оный псалмопение трав и кустарников.

Вспышка осветила тундру на сотни километров, её заметили пассажиры и экипаж Тюрикова.
Свет от взрыва был настолько ярким, что его увидели из ошарашенной тундры на расстоянии более четырёхсот километров от вероятного эпицентра — крыш и высоченных, угрюмо чадящих на сотни верст вокруг труб Горнорыльска. Выскочили, выкатились из чумов и оленеводы носковской тундры. И сразу обратили внимание, что все олени сами почему-то сбились в одну кучу, прижались друг к другу, многие при этом легли на снег, как флегматики, жуя безучастно свою жвачку. И верные псы, юркие мелкие шпицы, оленегонные собаки, легли у нарт и около снегоходов, изредка почесывая себя лапами за мохнатыми ушами.
— Что это? — удивился молодой Вэнго.
— У русских бог рассердился… — задумчиво ответил его дядя Мотюмяку.
— Думаешь? А если это Нум, наш Великий Дух?
- Или сама богиня земли, Я Небя, мама-олениха?
— Да! Наверное, земля встала, — согласился Мотюмяку и прищурился, глядя из-под ладони на потемневшие вдали холмы и все еще отсвечивающие нкепонятные небесные вспышки озера тундры.

***
…Ничего такого сугубо горного и военного на ближайшие сто километров вокруг Путыма не было, военизированный горноспасательный отряд Стецюры охранял нефтебазу, тушил пожары и в случае чего был на подхвате у городской администрации, а так-то он по бумагам входил в структуру Горнильского отряда.
Геннадий Стецюра, чернявый и кареглазый полковник в тридцать семь лет и командир специального военизированного горно-спасательного отряда сидел за широким столом в своем кабинете. Напротив него с недопитым стаканом водяры сидел его заместитель по хозяйственной части Михайлыч, он же майор Олег Шерстобитов. Краснощекий, с пивным и для его полста лет вполне обычным  и круглым камбузом. И здесь же для кворума присутствовал командир первого взвода Лизунов Виктор. Он имел привычку кидать любые попавшиеся под руку ножи, вилки и всякие острые предметы в ближайшие стены, двери, шкафы, оконные рамы и, надо сказать, получалось это у него достаточно ловко. Он был правой рукой Стецюры, в недавнем прошлом участвовал в реальных военных заварушках, имел боевой опыт и даже ранение: на животе под тельняшкой у него был длинный шрам. А вот Михайлыч – тот для Стецюры скорее всего был левой рукой, ловкий на махинации с бумагами, документацией и всякими материально-техническими ценностями. Потому и заведовал много лет этой жизненно-важной частью отряда. Менялись командиры, а он так и оставался заместителем, ибо другого кандидата на сие ответственное место найти было трудно да, и не требовалось.
Они обсуждали впечатления и новости после того, как небо необычайно распухло и разом потухло, и не стало отдаленного во весь горизонт гула, будто бы из брошенного и забытого не выключенного из сети на каком-то стадионе огромного динамика. Концерт давно уже кончился, все разбежались, а он неприятно фонит и звучит. Он еще походил на звуки, как будто из необычайно громадного органа вынули трубы  и переместили их куда-то в угол неба, самые низкие это будто бы какой-то хмельной монах пал грудью и головой на мануалы, а нога повисла на большой педальной бомбарде, и пошел потому по-над землей этот протяжный с резонансом рокочущий очень грозный трубный гул.
 – Хе-хе, представляю, как эти олухи в Горнильске, когда началось светопреставление, вылупили зеньки и полезли глядеть в окна на эти огромные во все небо вспышки…
– Ага! И через самое короткое время были размазаны по стенам своих квартир и кабинетов. Взрывная волна от термояда – страшная сила! Бабахало, по-моему, раз пятнадцать. Одна за одной! Была такая, что и до нас докатилась.
– Нифига! Они умные, в руднике каком-нибудь засели, а там глубина больше километра! – возразил Витюха.
– Ну-ну, а клеть как опустится, если у них тоже полная отключка по электричеству? А так-то на глубине, наверное, можно выжить, если, конечно, у них там есть вода и какие-то запасы или даже специальные помещения…
– Не фантазируй, козырные места там сразу же заняли вышестоящие товарищи – вся управленческая шушера, они тоже не дураки!
– Думаю, с генеральской проверкой к нам теперь в отряд никто из Горнильска скоро не явится. Им не до нас!
– Вот это, как пить дать. Точно! Там у них, скорее всего, полный кирдык. А мы пока что в своем окопчике живы-здравы.
Спасатели едко заржали и налили по стаканам водочки. За высокомерие и чванство они не любили коллег из комбинатовского отряда и потому сочувствием к ним не страдали.
– Давай, Михайлыч! Помянем что ли? Водка, она такая, сейчас в самый раз стаканчик накатить... Для профилактики. Чтобы радиации не боятся.
Цинизма многим бойцам Стецюры занимать не приходилось. И ума в своем деле им не занимать. Матерые, ушлые. Как на подбор. Сами все умели, сами всех имели. Кого хочешь и как хочешь. Суровый народ в отряде подобран. Большинство из них – закаленные, уже не раз проходили огонь и воду. И нынешняя обстановка в Путыме и вокруг сигналила о том, что для этих грубых с виду людей, может быть, и вправду спасателей, наступил час медных труб. Ибо в спасении нуждалось не только население, и не одни только оставшиеся в живых малые дети, женщины и старики.
***
В штабе городском Хлопошкин, представитель красноярский, в костюме, при галстуке, в блестящих ботниках сидел не снимая пальто за столом и нервно тарабанил по дереву.
– Может, траур объявить? На три дня хотя бы…
– Ты совсем что ли, того? С катушек съехал. Еще и ленточки черные к пиджакам прикрепить? – Талызин хотел, было, обрезать фантазии представителя. А тот продолжил свою мысль:
– Ну, не знаю, может, и ленточки. Уцелевшим так и так нужно что-то предъявить. Наличие власти. – Уполномоченный от губернатора нервно застучал под столом носком ботинка, выдавая свое беспокойство и растерянность.
– Так на хрена черные ленточки? Давай уже сразу – георгиевские! У нас после майских осталось еще целый фургон… – возразил Догадаев, еще один член штаба, руководивший до того молодежной политикой района.
– Во-во! И оркестр еще нужно вывести на улицу, на площадь, и чтобы «Прощание славянки» сбацали. Ты мозги-то включи, о чем говоришь? Фонарик в башке своей включи. И посвети, что там осталось?  – Талызин прервал совещание и хлопнул ладонью по столу. – Не о том, господа-товарищи, говорим. Не о том. Люди с ума сходят, а мы…
В это время расталкивая публику в больничном коридоре и чуть ли не вывернув дверь в кабинет, ворвался человек с улицы.
– Там уже началось!
– Что началось?
– Пугачевщина, что! Одурели совсем, народец кипеш поднял. Провокаторы оживились! – Человек тяжело дыша плюхнулся на стул рядом с Хлопошкиным, надавив тому грязным сапогом на блестящий ботинок.
– Сволочи! Избивать начали.
– Кого избивать? Кто?
– Всех! Кого под руку… Начальников ищут. Кто из управы, кто аппаратчики… Черникова завалили. На Петухова напали, полушубок разодрали, лицо разбили!
***
– Зачем же так, что все сразу? И верх, и низ, и слева, и справа! Погода ни к черту! Небо не небо. А еще эти вспышки, грохот, дым и гарь…
– А как ты хотел? Чтобы по очереди? Сначала вежливо, как в парикмахерской, пригласили бы пройти к зеркалам, присядьте в креслице, пожалуйста? Накинули бы на плечи по-царски клеенку. Попрыскали бы сверху на прическу водичкой. Душистой. За ушами причесали бы. А потом… А потом к черту все! На лысо.
– Так люди же… Горя-то сколько!
– Один человек, да. Это горе, трагедия. А сотни там или тысячи, это уже статистика…
– Врезал бы я тебе! По роже. Как ты можешь говорить такое?
– Это не я сказал. Это уже до нас и сто лет назад говорили так. Когда стирали города и переворачивали историю…
– Это нельзя носить в голове. Невыносимо!
– Тогда сплюнь. Вытри лоб. Иди и делай то, что нужно. А что теперь говорить?
– А что у других? Неужели то же самое? Ты только представь, сколько слез и горя.
– А чего тут представлять? Не грузи. В окно посмотри! И без того тошно.
– Неужели это только нас? И за что? Как будто небеса обрушились. И чем мы заслужили такое?
– Не надо было в Москву жалобы писать на имя президента. Просить, чтобы помогли нашим чинушам очистить дворы от мусора и все такое…
– Да что ты такое говоришь? И кто писал? Я лично ничего никому не писал…
– Зато другие писали…
– Ну, неужели только из-за этого? Бред какой-то…
– Разумеется, не только из-за мусора. И бесхозяйственность, бардак, куда не ступи – и это еще далеко не причина.
– Слушай, давай прекратим, а?
– А я тебе о чем? Давай еще раз посчитаем, посмотрим, что у нас осталось? Из продуктов. И воды на сколько хватит… И спать-то как теперь? Обогревателей не включишь. Костры теперь жечь. По всему городу так.

***
ДОПОЛНЕНИЯ НА ПОЛЯХ "ЧЕРНОГО ЯГЕЛЯ"

Беда не приходит от плохой погоды. Беда – это злосчастное сочетание сразу нескольких возможно, равных по силе неотвратимостей, то есть факторов, вызвавших огромные людские потери, разрушения, тяжелые экологические и материальные последствия. Исследователи могут перечислить целый комплекс подобных факторов, укажут на внезапное изменение климата, на политические и социальные потрясения, неожиданные землетрясения, потопы, цунами, извержения вулканов и даже прилет комет и метеоритов из космоса. И никто всерьез не скажет о том, что это сама Земля, Живая матушка-Природа восстала от долготерпения, от пакостей человеческих и злодеяний на планете. Уничтожая все живое на огромной какой-нибудь территории, она удаляет, как раковую опухоль, зловредное образование из человеческих сообществ, отдельных государств и даже континентов. И Вселенная в этом случае никак не безучастна, и Она Сама дает согласие на подобное неотвратимое событие, на полномасштабное Возмездие, на тот самый Страшный Суд.
Беда — это всегда сложный узел причин и следствий, в котором природа, человечество и случай сплетаются в трагический танец. Но многие люди, сталкиваясь с её масштабами, чувствуют не просто страх перед стихиями или человеческими ошибками, а нечто более глубокое и мистическое: словно за каждой катастрофой стоит невидимая рука, дирижирующая этими событиями с точностью космического замысла.

Матушка-Земля и её предел терпения
Идея о том, что сама Земля может восстать против своих обитателей, кажется одновременно пугающей и логичной. Ведь человек, как вид, стал для планеты своего рода паразитом, истощающим ресурсы, уничтожающим баланс и нарушающим естественный ход вещей.
Но если Земля жива, если у неё есть сознание или хотя бы инстинкты самосохранения, почему бы ей не удалить эту раковую опухоль? Возможно, извержения вулканов, цунами и ураганы — это не просто природные явления, а своего рода механизмы очистки, способ вернуть планете её прежнее равновесие.
Ведь что такое беда, если не реакция на нарушение гармонии?

Вселенная и её безмолвное согласие
Но можно ли поверить, что сама Вселенная одобряет это возмездие? В философии и религии часто говорится о некоем космическом порядке, о законах, которые работают на уровне звёзд и галактик.
Если Земля — лишь крохотная частица в этом огромном механизме, то её боль и дисбаланс, возможно, резонируют с чем-то большим. Не безразлична ли Вселенная к нашим страданиям, или она видит в них лишь часть великого плана?
В этой версии беда становится не просто трагедией, а уроком, хотя и жестоким. Уроком о том, что нарушение порядка приводит к неизбежному возмездию.

Человечество на Страшном Суде
Если беда — это Страшный Суд, то кто сидит в кресле судьи? Возможно, это совокупность всех наших поступков, выборов и упущений. Мы сами создаём условия, в которых беда становится неизбежной:
Строим города там, где раньше текли реки и ходили звери. Вырубаем леса, которые защищали нас от ураганов. Разрушаем слой атмосферы, который оберегает нас от космической радиации. И когда всё это рушится, мы называем это несчастным случаем или природным бедствием, но, может быть, это просто неизбежный итог нашего отношения к миру.

Вывод: беда как зеркало
Беда — это не только разрушение, но и напоминание. Она заставляет человечество взглянуть на себя в зеркало и увидеть не только свои слабости, но и то, как мы можем измениться.
Но готовы ли мы сделать этот шаг? Готовы ли понять, что катастрофы — это не наказание, а следствие? Готовы ли мы признать, что живём не на планете, принадлежащей нам, а на живой Земле, которая требует уважения?
Если мы не научимся жить в гармонии с этим миром, беда будет повторяться. И однажды её уроки станут слишком поздними.