Поместье Гнилая падь

Часть 1: Те, кто не светят в окна.

Говорят, у земли есть память. Но на окраине посёлка Заречье земля не просто помнила, она исходила глухой, застарелой злобой.
Там, где цивилизация обрывалась глухим сосновым бором, стоял хутор. В народе его звали просто - Гнилая падь. Никто из старожилов не помнил, когда именно там поселилась семья затворников - Корсаковы. Сто, двести лет назад? Карты менялись, империи рушились, а серый трёхэтажный дом с заколоченными окнами верхних этажей всё так же врастал в сырую курганную землю.
Корсаковы никогда не ходили в деревенский магазин. Они не крестили детей в местной церкви. Более того, за последние полвека никто не видел, чтобы к хутору подъезжала хоть одна машина с провизией. Посёлок жил своей жизнью, стараясь не смотреть в сторону темнеющего на холме силуэта. Если парень с девушкой забредали в те края на свидание, они быстро возвращались: в воздухе у Гнилой пади всегда пахло чем-то сладковато-гнилостным, словно разрытой старой могилой, а из-под земли, если прижать ухо к сухой хвое, доносился странный, ритмичный зуд. Будто миллионы крошечных лапок одновременно скребли гранитную толщу.
Единственное, что знали точно: Корсаковы никогда не брали жён и мужей изголодавшихся по общению деревень. Они плодились сами. Брат с сестрой, дядя с племянницей. Из поколения в поколение кровь густела, чернела и превращалась в яд.
Мой дед, старый лесник, перед смертью сказал мне одну вещь, от которой у меня до сих пор холодеет затылок:
 «Максим, если увидишь, что из Гнилой пади к посёлку ползёт туман, запирай двери. И никогда, слышишь, никогда не смотри под пол. Они не любят, когда нарушают их уединение. Они уже давно не люди, Максим. Человек не может жить без солнечного света и жрать то, что растёт там, внизу».

Я не верил в сказки. Мне было двадцать пять, за плечами  служба в армии, в руках  охотничья двустволка и диплом геодезиста. В Заречье я вернулся, чтобы продать дедовский дом. Но когда местный председатель предложил мне огромные деньги за разметку заброшенного участка, граничащего с землями Корсаковых, я согласился. Деньги были нужны. Да и любопытство, этот самый опасный человеческий порок, жгло изнутри.
Я вышел на маршрут в три часа дня. Сентябрьское солнце едва пробивалось сквозь тяжёлые, свинцовые тучи. Воздух был неподвижен. Чем ближе я подходил к границе хутора, тем тише становился лес. Исчезли птицы. Даже назойливые лесные мухи пропали, словно их вытравили химикатами.
Вдруг моя нога провалилась.
Я чертыхнулся, едва удержав равновесие. Земля под слоем мха оказалась удивительно рыхлой, похожей на губку. Я посветил фонариком в образовавшуюся промоину и замер. Это была не просто яма. Это был идеально круглый ход диаметром около полуметра, уходящий вертикально вниз. Стенки лаза были не осыпавшимися, они были словно заглажены, утрамбованы тысячами тел. И оттуда, из глубины, пахнуло аммиаком, застарелым потом и сырым мясом.
- Эй! Есть тут кто? - крикнул я, дурак, в темноту лаза.
В ответ из глубины раздался звук. Это не было человеческим голосом. И это не было звуком дикого зверя. Это было сухое, частое щёлканье. Так бьются друг об друга зубы человека, умирающего от лютого мороза, только в сто раз быстрее.
Тэк-тэк-тэк-тэк-тэк...
Я отпрянул. Сердце заколотилось в самоё горло. В этот момент солнце окончательно зашло за горизонт, и лес мгновенно погрузился в синие сумерки. На холме, в полукилометре от меня, вырисовывался массивный, уродливый остов дома Корсаковых.
И тут я заметил странное движение. По всему полю между мной и домом земля... шевелилась. Дёрнулся один пласт дёрна, затем другой. Словно под зелёным ковром травы копошились гигантские черви. Вспышка страха ослепила меня. Я понял, что совершил глупость, оставшись здесь до темноты. Повернувшись спиной к хутору, я быстрым шагом пошёл обратно к просеке.
Но дойти мне было не суждено.
Земля впереди меня с глухим хлопком просела. Образовалась воронка метра три в ширину. Из неё вырвался столб удушливого, смрадного пара. Я затормозил в самый последний момент, едва не сорвавшись в чернеющий провал.
Я развернулся, чтобы побежать в обход, но сзади меня уже ждала фигура.
Она стояла у самого края леса, в сгущающихся сумерках. На первый взгляд - человек. Но пропорции были чудовищными. Существо было низкорослым, сутулым, с неестественно длинными руками, которые свисали почти до самой земли. На нём были лохмотья, когда-то бывшие пиджаком. Голова существа была вытянута вперёд, ушей практически не было видно, а лицо... лица не было. Из темноты капюшона на меня смотрели два крошечных, абсолютно круглых бусиных глаза, отражавших слабый свет моей карманной вспышки тусклым, голодным фосфорическим блеском.
Оно сделало шаг ко мне. Движение было не человеческим — оно не шло, оно плавно перетекло, согнув колени под неестественным углом, словно суставы у него работали в обе стороны.
Я вскинул двустволку.
- Стой! Стрелять буду! - голос сорвался на фальцет.
Существо остановилось. Оно медленно подняло свою длинную, покрытую редкой жесткой шерстью руку. Вместо ногтей у него были широкие, плоские лопатообразные когти, залепленные жирным чернозёмом. Существо приоткрыло рот. Губы, тонкие и серые, разошлись, обнажая огромные, оранжевые, постоянно растущие резцы, которые заходили один за другой.
Оно издало утробный, свистящий вздох, а затем из темноты за его спиной, из всех этих свежих нор в земле, послышался дружный, нарастающий хор. Сотни, тысячи глоток под землёй начали издавать это сумасшедшее, частое щёлканье. Земля под моими ногами за вибрировала.
Я выстрелил. Дробь ударила существу прямо в грудь. Его отбросило назад, но оно не закричало от боли. Оно издало пронзительный, ультразвуковой визг, от которого у меня из ушей едва не пошла кровь.
И в ту же секунду почва под моими сапогами окончательно ушла вниз.
Я закричал, теряя опору. Охотничье ружьё вылетело из рук. Я полетел спиной вперёд в кромешную, зловонную тьму подземного колодца. Падение длилось всего пару секунд, но мне показалось, что я падал в саму преисподнюю.
Я сильно ударился спиной о что-то мягкое. Дыхание перехватило. Вокруг стояла абсолютная, гробовая темнота. Пахло аммиаком, гнилыми овощами и сыростью. Мой фонарик отлетел в сторону и лежал на боку, высвечивая узкий коридор.
Я попытался встать, но понял, что лежу не на земле. Подо мной была гора... старых, побелевших от времени человеческих костей. Черепа, рёбра, разбитые тазовые кости. Их здесь были тысячи.
Я зажал рот рукой, чтобы не стошнить. Сверху, из лаза, в который я только что провалился, послышался шорох. Туда, перекрывая блёклый свет ночного неба, протискивалось то самое существо. А за ним, ещё одно. И ещё. Они спускались по отвесной стене норы с ловкостью ящериц, цепляясь своими страшными когтями за глину.
Я бросился вглубь туннеля, схватив на ходу фонарик. Передо мной открылся гигантский, уходящий в бесконечность подземный муравейник. Сотни ходов переплетались между собой.
Вдруг луч фонаря выхватил тупик всего в двадцати метрах впереди. Но это был не просто тупик. Там, вжавшись в земляную нишу, сидело оно. Старая, огромная особь. Её кожа была абсолютно белой, почти прозрачной, сквозь неё просвечивали синие вены. Глаз у неё не было вообще, они заросли кожей. Но когда свет коснулся её морды, она повернула голову в мою сторону и... заговорила. С трудом, ломая челюсти, коверкая звуки, но это были человеческие слова. На старом, дореволюционном наречии:
- Го-о-ость... Свежая кровь для матушки... Закрывайте ходы.
Сзади меня раздался тяжёлый шлепок. Передовой преследователь спрыгнул с потолка туннеля прямо между мной и выходом. Из темноты боковых лазов начали высовываться десятки уродливых, вытянутых морд с оранжевыми зубами. Вспыхнули сотни голодных жёлтых глаз. Они начали сжимать кольцо.

Продолжение следует...
В следующей части:
Максим оказывается в самом сердце подземного города Корсаковых. Он узнает страшную тайну их выживания и поймет, что дом на холме — это лишь верхушка колоссального айсберга. Удастся ли ему найти выход до того, как его заживо погребут в земляных яслях?

Поместье Гнилая падь.

 Часть 2: Чрево выродков.

Человеческий мозг странная штука. В момент смертельной опасности он либо отключается, либо начинает работать на запредельной скорости, превращая секунды в часы.
Круг сжимался. В тусклом луче моего фонаря переминались с лапы на лапу существа, которые ещё тридцать-сорок лет назад, возможно, были последними относительно «человеческими» представителями рода Корсаковых. На некоторых ещё болтались истлевшие лохмотья советской одежды, но их тела... эволюция подземного ужаса перекроила их до неузнаваемости. Их позвоночники были выгнуты дугой вверх, шеи вытянулись, а тазовые кости перестроились так, чтобы им было удобно передвигаться на четырёх конечностях в узких лазах.
Белёсый, слепой старик в тупике туннеля снова защёлкал зубами, издавая сухой, торжествующий звук.
Передовой самец, тот самый, в которого я выстрелил на поверхности, сделал обманный выпад вперёд. Его грудь была измазана чёрной, густой кровью, дробинки застряли в толстой, мозолистой коже, но, кажется, не причинили ему серьёзного вреда. Он шумно втянул ноздрями воздух, учуяв мой пот и страх.
Жить хотелось неистово.
Я не стал дожидаться, пока они бросятся гурьбой. Направив фонарь прямо в морду раненой твари, я нажал кнопку стробоскопа, режим бешеного мигания. Для существ, чьи глаза веками адаптировались к кромешной тьме, это был удар чудовищной силы. Раненый взвизгнул, закрывая морду длинными лапами с плоскими когтями. Остальные твари в панике отпрянули, прижимаясь к стенам туннеля и оглашая подземные залы истошным писком.
Использовав этот секундный замешательство, я прыгнул не назад, а вперёд, прямо на ослеплённого вожака. Обутый в тяжёлый армейский ботинок, я со всей силы наступил ему на коленный сустав. Раздался сухой хруст. Существо рухнуло, а я, перешагнув через него, ворвался в один из боковых туннелей, который уходил круто вниз.
Я бежал, не разбирая дороги. Луче фонаря выхватывал земляные стены, укрепительные гнилые балки, которые, судя по всему, были украдены с заброшенных шахт или старых погребов Заречья. Воздух становился всё горячее и тяжелее. К запаху аммиака примешался удушливый, приторный душок разложения и... дешёвого одеколона. Этот абсурдный запах цивилизации пугал сильнее всего.
Сзади, в лабиринте, погоня уже очухалась. Звук их когтей, скребущих по глине, напоминал шум сильного ливня, который бьёт по крыше. Они были быстрее. Они были дома.
Туннель, по которому я бежал, резко оборвался. Я едва успел затормозить, чтобы снова не ухнуть вниз. Фонарь высветил колоссальное подземное пространство.
 Это был не просто муравейник. Под посёлком Заречье простирался целый подземный город, вырытый поколениями безумцев. Высота сводов здесь достигала десяти метров. Потолок подпирали толстые стволы вековых сосен, которые Корсаковы, очевидно, утягивали под землю через вертикальные колодцы. В стенах этой гигантской пещеры были выдолблены сотни мелких нор — жилые «квартиры» этого крысиного племени.
 
Но самое жуткое было в центре.
Там стояли массивные, полусгнившие дубовые столы и старинные сундуки, притащенные сюда, судя по виду, ещё в девятнадцатом веке. На столах лежали груды наворованного в деревне барахла: старые советские радиоприёмники, детские игрушки, одежда, ржавые велосипедные рамы. И среди всего этого хлама копошились десятки... детёнышей. Маленькие, розовые, почти лишённые шерсти существа со слишком большими головами катались по земляному полу, кусая друг друга и издавая тихое попискивание.
В самом центре этого подземного кагала, на возвышении из человеческих черепов и старых матрасов, лежало ОНО.
Матушка.
Я оцепенел, не в силах отвести взгляд. Это была женщина. Точнее, то, во что превратилась последняя матриарх рода Корсаковых. Огромное, весом под триста килограммов, бесформенное тело было парализовано. Ноги атрофировались и превратились в уродливые отростки, зато огромный живот постоянно пульсировал. Её кожа была покрыта язвами и грязью, а седые, колтуноватые волосы свисали до самой земли. Она была слепа, но её рот, лишённый губ, непрерывно чавкал, пережёвывая сырое мясо, которое ей прямо в губы пихали две молодые особи.
Когда мой луч света упал на Матушку, вся пещера замерла. Детёныши перестали пищать. Особи-няньки повернули ко мне свои вытянутые морды.
Матушка издала низкий, утробный утробный рык, который эхом пронёсся по пещере. И в этот момент со всех сторон из сотен нор в стенах  наружу начали вылезать взрослые крысолюди. Их были сотни. Мужские, женские особи, старые и молодые. Весь этот кошмарный род, плодившийся в грехе и темноте два века, смотрел на меня.
Сзади меня, из туннеля, послышалось тяжёлое дыхание. Вожак с перебитой ногой и его свора отрезали путь назад.
Я был окружён в самом сердце подземного ада.
Матушка снова зарычала, и этот звук перешёл в членораздельную, хриплую команду:
- Взять... живьём... На семена...
Сотни существ одновременно сорвались, со своих мест. Они не бежали они лавиной покатились по стенам и полу пещеры, издавая оглушительный, победный свист.
В панике я огляделся. Справа от меня, метрах в пяти, из земляной стены торчала старая чугунная труба диаметром около метра. Из неё тонкой струйкой текла ржавая, вонючая вода. Это была старая дренажная система, которую проложили при строительстве дороги ещё в хрущёвские времена.
Не думая о последствиях, я прыгнул на кости, проехался спиной по гнилому матрасу прямо под носом у одной из тварей, и головой вперёд ворвался в ржавое жерло трубы.
Сразу за моей спиной захлопнулись челюсти вожака. Я услышал, как его зубы со скрежетом ударились о чугунный край трубы. Лопатообразные когти начали с яростью скрести металл, высекая искры.
Труба уходила вверх под углом тридцать градусов. Внутри было скользко от ила и мазута. Я карабкался, цепляясь ногтями за стыки труб, сдирая кожу на локтях и коленях в кровь. Сзади, в трубу, тяжело дыша и извиваясь, полез один из преследователей. Из-за узкого пространства он не мог прыгнуть, но его длинная лапа с острыми когтями постоянно сантиметр за сантиметром приближалась к моим лодыжкам.
- Давай, работай ногами, придурок! - орал я сам себе, задыхаясь от нехватки кислорода.
Чугунный коридор казался бесконечным. Вода заливала глаза, фонарик я выронил где-то на входе, и теперь двигался в абсолютной темноте, ведомый лишь инстинктом самосохранения.
Вдруг пальцы наткнулись на преграду.
Железная решётка. Толстые, ржавые прутья наглухо перекрывали выход из трубы. Я упёрся спиной в одну стенку трубы, а ногами в решётку и надавил изо всех сил. Никакого эффекта. Конструкция держалась намертво.
А снизу, из темноты трубы, раздался торжествующий свист. Когти преследователя впились в голенище моего правого сапога. Существо с силой рвануло меня назад.

Продолжение следует...
В следующей части:
Максим оказывается зажат в стальной ловушке между ржавой решёткой и зубами чудовища. Какую цену ему придётся заплатить, чтобы выбраться на поверхность, и почему возвращение в посёлок Заречье окажется вовсе не спасением, а началом нового, ещё более изощрённого кошмара?

 Поместье Гнилая падь.

 Часть 3: Капкан на дорожной обочине.

Адреналин это самый страшный наркотик в мире. В ту секунду, когда когти существа впились в плотную кожу моего берца, я не почувствовал боли. Я почувствовал первобытную, яростную злобу.
Существо тянуло меня вниз, вглубь чугунной кишки, упираясь локтями в ржавые стыки. Скрежет металла и его свистящее дыхание заполняли всё пространство трубы. Я висел вниз головой, зажатый между стальной решёткой и голодной пастью выродка.
- Сука! - взревел я и, согнув левую ногу в колене, наотмашь рубанул каблуком назад, в темноту.
Удар пришёлся во что-то мягкое и влажное. Существо хрипнуло. Когти на секунду разжались, и я, используя это мгновение, снова упёрся обеими ногами в ржавую решётку. Я давил так, что в глазах лопались капилляры, а из носа пошла горячая кровь. Ржавчина, веками подтачивавшая крепления, наконец сдалась. Две нижние распорки лопнули с сухим, пистолетным щелчком. Решётка отогнулась наружу.
Я буквально вывалился из трубы, ободрав спину о рваный край железа.
Я покатился по мокрой траве. Свежий осенний воздух ударил в лёгкие, заставив меня закашляться. Я лежал в глубоком кювете у старой, разбитой асфальтовой дороги, ведущей из Заречья к шоссе. На небе светила огромная, холодная луна. Было около полуночи.
Из трубы за моей спиной донеслось яростное шипение. Существо не могло выбраться наружу, лунный свет пугал его, или же они просто избегали открытых пространств. В темноте коллектора вспыхнули две фосфорические точки глаз, а затем тварь медленно, с шипением, уползла обратно вглубь земли.
Я поднялся на ноги. Всё тело выло от боли, куртка была разорвана, лицо измазано мазутом и кровью. Ружья не было. Фонарика тоже. Но я был жив. Я был на поверхности.
Ковыляя и спотыкаясь, я побрёл по асфальту в сторону посёлка. До первых домов оставалось около двух километров. В голове стучала одна мысль: «Надо предупредить людей. Председателя. Поднять полицию. Взорвать этот чертов хутор к чертям собачьим!»
Минут через двадцать впереди замаячили спасительные огни Заречья. Но что-то было не так. Посёлок, обычно затихающий к одиннадцати вечера, сейчас гудел.
Я вышел на центральную улицу и обомлел. В окнах домов не горел свет. Зато на площади у сельсовета стояли машины, старые «Нивы», УАЗики, трактор. И там толпились люди. Почти все жители посёлка собрались здесь. Они стояли молча, плотной, мрачной толпой. В руках у многих были факелы, старые охотничьи ружья, вилы и топоры.
- Эй! Помогите! - закричал я, едва передвигая ноги. - Там... под землёй... Корсаковы! Они...
Толпа медленно повернулась в мою сторону. Лица людей в неверном свете факелов казались каменными масками. Никто не двинулся мне навстречу. Никто не выказал удивления или сострадания.
Из толпы вперёд вышел председатель, тот самый, который нанял меня для разметки участка. На нём был тяжёлый брезентовый плащ, а в руках он держал старую двустволку. Мою двустволку, которую я выронил в лесу.
- Выбрался всё-таки, Максимка... - негромко, с каким-то странным сожалением сказал председатель. - Крепкий ты парень. Дед твой такой же был. Живучий.
- Степан Егорович... - я остановился, чувствуя, как внутри разрастается новый, ещё более холодный липкий ужас. - Вы не понимаете. Там под землёй чудовища. Они прорыли туннели под всем посёлком! Они людей жрут!
Председатель вздохнул, и по толпе прокатился глухой, согласный ропот. Люди начали медленно обходить меня с двух сторон, отрезая пути к бегству назад, к дороге.
- Почему не понимаем? Очень даже понимаем, - тихо ответил Степан Егорович. - Мы это уже двести лет знаем, Максимка. Как ты думаешь, почему в Заречье никогда не бывает неурожаев? Почему у нас скотина не дохнет, и земля всегда жирная, сытая? Почему нас никакие бандиты в девяностые не трогали, и проверки из города сюда не доезжают?
Я смотрел на него, отказываясь верить своим ушам.
- Земля просит платы, Максим, - председатель поднял ружье и взвёл курки.  - Старики Корсаковы, они ведь не просто так выродились. Они корни этого места. Они держат землю. А земля держит нас. Раз в несколько лет им нужна свежая кровь. Чтобы порода не затухала совсем. Твой дед обещал им тебя, ещё когда ты пацаном был. В обмен на то, что его самого под старость не тронут.
- Вы с ума сошли... Вы все безумны! - закричал я, отступая назад.
Но сзади меня уже стояли трое местных мужиков, кузнец Михалыч и братья-трактористы. В руках у них были толстые верёвки.
- Не дури, Максимка. От судьбы не уйдёшь. Матушка сердится. Если она не получит своё, они поднимутся наверх. Все. И тогда Заречья не станет.
Я рванулся в сторону, но Михалыч наотмашь ударил меня черенком лопаты по затылку. Мир взорвался тысячей искр и погас.
Я очнулся от того, что мне в лицо капала ледяная вода.
Я не мог пошевелиться. Руки и ноги были накрепко привязаны к тяжёлому деревянному стулу. Вокруг стояла полутьма, пахло сыростью и старыми книгами. Я присмотрелся и понял, что нахожусь в подвале дедовского дома. Того самого дома, где я провёл детство.
Напротив меня стоял председатель. Он держал в руках керосиновую лампу.
- Ну вот и всё, Максим. Прости, так надо, - тихо сказал он.
Он подошел к стене подвала, схватился за кольцо старого погребного люка, который дед всегда запрещал мне открывать, и с надрывом потянул его вверх.
Из открывшегося провала в полу подвала пахнуло тем самым знакомым, удушливым запахом аммиака и тухлого мяса. А через секунду оттуда, цепляясь когтями за края люка, начала медленно вылезать первая длинная, покрытая редкой шерстью лапа. Из темноты подпола раздалось частое, голодное щёлканье зубов.

Продолжение следует...
В следующей части (Финал): Заключительный акт кошмара. Сможет ли Максим разорвать путы в собственном подвале, когда твари уже касаются его ног? Какую цену заплатит посёлок Заречье за свой страшный пакт, и кто на самом деле останется хозяином этой земли, когда взойдет солнце?


 Поместье Гнилая падь.

 Часть 4: Последний костёр Заречья (Финал).

Звук лопающихся верёвок это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал.
Председатель Степан Егорович стоял ко мне спиной, заворожённо смотря в темноту открытого люка. Оттуда, перебирая костлявыми членистоногими лапами, уже наполовину выбрался крупный подземный самец. Его морда, покрытая шрамами, судорожно втягивала воздух подвала. Он чуял меня. Он чуял добычу, привязанную к стулу.
Они совершили одну ошибку. Мужики связали меня наспех, торопясь убраться из проклятого подвала. А дедов стул, на котором я сидел, был старым, рассохшимся дубовым обрубком.
Когда тварь издала первое голодное щёлканье, я не стал кричать. Я до предела натянул мышцы спины, упёрся ногами в земляной пол и со всей силы рванулся вперёд вместе со стулом. Сгнившие шурупы, державшие спинку, с треском вылетели. Правая рука оказалась на свободе, хоть я и содрал кожу до мяса.
Председатель резко обернулся, вскидывая мою двустволку, но было поздно.
Я перекатился по полу, хватая первое, что попалось под руку  тяжёлый чугунный утюг, который дед использовал как гнёт для капусты. Наотмашь, со всей накопленной яростью, я впечатал этот кусок чугуна прямо в лицо Степана Егоровича. Раздался хруст ломающейся кости. Председатель без звука рухнул навзничь, выронив ружьё.
Из люка вырвался пронзительный визг. Тварь поняла, что план сорвался. Она сделала молниеносный бросок, перемахивая через тело председателя. Её лапа с плоскими когтями полоснула меня по бедру. Джинсы мгновенно пропитались горячей кровью.
Падая, я успел подхватить двустволку. Стволы уткнулись прямо в разинутую, оранжевозубую пасть чудовища.
- Подавись, падаль! - выдохнул я и нажал оба спусковых крючка одновременно.
Двойной выстрел в упор в замкнутом пространстве подвала прозвучал как взрыв гранаты. Меня оглушило. Голову существа буквально разнесло, забрызгав стены и потолок чёрной, зловонной жижей. Обезглавленное тело твари ещё несколько секунд конвульсивно дёргалось, царапая пол, а затем грузно повалилось обратно в люк, увлекая за собой зажжённую керосиновую лампу.
Раздался глухой хлопок. Лампа разбилась. Старое дедовское подполье, веками копившее сухую солому, мазут и гнилые доски, вспыхнуло как пороховая бочка. Горючий аммиачный газ, поднимавшийся из туннелей Корсаковых, среагировал на огонь. Из люка вырвался настоящий столб багрового пламени.
Снизу, из глубины земли, донёсся звук, от которого у меня зашевелились волосы на голове. Это был не писк одной твари. Это был единый, колоссальный, полный предсмертного ужаса вой тысяч глоток. Огонь пошёл по лабиринтам. Кислород в подземном муравейнике выгорала за секунды.
Задыхаясь в дыму, я на карачках пополз к лестнице, ведущей наверх, в дом. Сзади меня, в подвале, земля под ногами начала проседать, туннели рушились, увлекая за собой фундамент.
Я выскочил на крыльцо дедовского дома в тот момент, когда крыша подвала с грохотом провалилась внутрь.
На улице стояла предрассветная мгла. И посёлок Заречье уже не спал. Но люди больше не стояли с факелами. Вся центральная улица была объята паникой.
Земля под посёлком... умирала. Из-за пожара и взрывов газов в гигантском подземном кагале Корсаковых началось колоссальное смещение грунта. Прямо на моих глазах дом кузнеца Михалыча с жутким скрежетом перекосился и наполовину ушёл под землю, погребая под собой хозяина. Повсюду лопался асфальт, вековые сосны валились друг на друга, открывая зияющие, дымящиеся провалы.
Из этих провалов наружу, спасаясь от огня и удушья, лавиной лезли Корсаковы. Сотни, тысячи обгоревших, безумных существ метались по улицам Заречья. Они больше не подчинялись приказам Матушки, они просто убивали всё, что попадалось на пути. Я видел, как братья-трактористы пытались отстреливаться из окон своего дома, но лавина уродливых тел просто снесла стены, погребая людей под живым ковром из когтей и зубов.
Пакт был нарушен. Земля забирала свою плату. Полностью.
Я не стал смотреть, чем это закончится. Хромая, истекая кровью, я побежал прочь от посёлка туда, где на горизонте брезжил слабый, холодный свет утренней зари. Сзади меня горело Заречье, оглашаемое предсмертными криками людей и торжествующим визгом выродков.
Прошел год.
Официально в газетах написали, что в посёлке Заречье произошел масштабный провал грунта из-за размыва старых карстовых пустот, усугубленный взрывом бытового газа. Посёлок полностью стёрли с карт, объявив зону отчуждения опасной для жизни.
Я живу на другом конце страны. Сменил имя, документы. Моя нога так и не зажила до конца шрамы от когтей Корсаковых напоминают о себе каждую дождливую ночь.
Я никогда не спускаюсь в метро. Я живу на верхнем этаже высотного дома, где под ногами метры монолитного бетона. Но иногда, когда в городе становится слишком тихо, я ложусь на пол и прижимаю ухо к паркету.
И где-то там, глубоко под фундаментами многоэтажек, сквозь толщу камня и труб, я слышу это.
Едва различимое... сухое... частое.
Тэк-тэк-тэк-тэк-тэк...
Они везде. И они умеют ждать.