Дни идиота. Цветы чувств

I

Нежность и желание наклонить голову набок в качестве знака умиления переполняют меня. Я смотрю на её профиль и чувствую себя отцом. Тем, кто способен защитить и дать того, что она хочет, взять то, чего хочу я. Чем дольше я смотрю на неё, тем сильнее становлюсь, ибо испытываемая мною любовь к ней гораздо выше, глубже и сложнее бытового цинизма, коим я оброс в последнее время. Более того, моя любовь к ней не содержит в себе полового влечения, лишь чистота и нежность, цветущие, будто её кари-янтарные глаза на солнце. Всё же мой внутренний холод обрастает цветами чувств и я слышу запах весны, который исходит от воротника рубашки ¬– букеты раскрылись благодаря отражению солнца из её глаз и поглаживанию её тонкой, белой руки моих русых чуть небрежно лежащих волос. Сложно поверить, что происходит подобное и мы, – две нетактильные личности, даём прикоснуться друг к другу – мои волосы и её ладонь. Никто не знает, что я испытываю и это прекрасно. Чувства покрыты маленькой тайной и мистикой, той, с которой она порою рассказывает о себе. Мелодия наших разговоров громкая и жёсткая, и никто нас не понимает, не знает, не видит этого влечения и любви – уж точно моей, я хорошо скрываю то, что мне дорого. Всё же, я склоняю голову набок и останавливаюсь. Цветы чувств требуют долгого внимания и созерцания, к счастью они не для зависимых от быстрого дофамина, внутренние цветы – не история про «посмеялся, лайкнул, перелистнул». Они наполняют лишь со временем и признанием, что они существуют, пониманием их природы. Именно они тянут тело, сознание и душу наверх, к солнцу, что отражают её глаза. Ещё цветы хотят к хозяйке. К тем, кто посадила их в меня. Иначе я не могу объяснить дикое желание увидеть её. В особенности мне не дают покоя её длинные ноги, жёсткая походка, приоткрытые губы в блеске, следы которого она хочет оставить на мне (я чувствую это), декольте, чуть обнажающее круглую и очень мягкую на вид грудь. Если рассматривать эти черты без моего чувства внутри – они теряют магию и перестают вызывать желание завладеть ими, завладеть хозяйкой и распоряжаться ими, а в особенности любить их. Черты превращаются в пошлые фотографии из соц сетей, дальше нажимаются три точки и кнопка «не показывать». Всё становится отвратительным и бесящим. Но не сейчас, нет. Я всё ещё держу голову наклонённой и созерцаю ту силу, что растёт внутри меня, что делает меня личностью. Я вижу её профиль и собранные волосы, хочу узнать их поближе. Забываю обо всём остальном, моя голова занята лишь любовью, лишь цветами чувств их запахом и гадаю как пахнут её волосы, вспоминаю насколько нежны пальцы. Пробуждается опасное чувство самоотдачи и пожертвования, я хочу отдать себя всего, залезть в неё, чтобы быть максимально близким и не принадлежать себе. Я давлю и уничтожаю этот сорняк внутри себя, вместо него вызываю немного похожее ощущение. Посадить её в себя, целой или по частям, как конструктор – неважно. Хочу сделать это. Голова всё ещё наклонена, и я думаю о том, как было бы красиво собрать всё, что внутри меня в руки и дарить окружающим, поделиться с ней и оставить себе чуточку. Разнести по телу, будто гель, глубоко вдохнуть запах и, может, попробовать на вкус. Взять из её рук её чувства. Сжать руки и долго не отпускать. Облизывать свои губы после бальзама.

В голове картинка. Мы лежим без верха на полу с наклонёнными друг другу головами, слушаем Фрэнка Оушена, держимся за руки и передаём то, что внутри нас. Она улыбается и смеётся – главное. Ещё я чувствую в комнате искусство и красоту. Скорее всего, это от меня. Любовь, пожалуй, мы делим руками. И моё солнце, любимое солнце. Я люблю солнечный свет, что проходит сквозь верхнюю часть окна, прямиком из небесной голубизны. Он застаёт меня на работе с огромными окнами, панорамными, длинными и ему там нет преград, он свободен в своей любви ко мне, проявляет её как может и согревает слаще, приятнее и уютнее, чем камин зимой. Он настигает меня на открытых станциях метро, попадая в такт мерному стуку по рельсам, и среди всех пассажиров приятно освещает и греет лицо, трансформирует запах метро в запах весны, любви и надежды, ведь совсем скоро лето. Провожает до моей остановки в автобусе, смотрит в окно и упорно сидит там, не хочет уходить, будто назойливый гость, в благодарность я подставляю ему лицо под поцелуй. И в моей картине солнечный свет пришёл к нам. Как я уже сказал, он осторожно и без спешки, тихонько, незаметно проходит через верхнюю часть окна прямиком из небесного рая, благодати и спокойствия. Он расстилается внизу, и мы лежим на нём, он греет наши спины, наши руки передают тёплые чувства, герой Фрэнка Оушена сожалеет, что молчал в важные моменты, ведь она ушла («You left when I forgot to speak»), её грудь красиво лежит, её ноги вытянуты, губы блестят, а глаза отражают солнце. Её голова наклонена набок. Моя голова наклонена набок. Они соприкасаются.

Голова выпрямляется и не слушает то, что она говорит мне. Очередная детская и глупая попытка задеть меня шуткой. Я не промах и выключаю, душу, все чувства, активирую мозги и достойно парирую юмор. Я не обижаюсь на то, что она говорит. Воспринимаю это как комплимент и девичью попытку привлечь моё дорогое внимание, ведь она знает, что я нарасхват и все хотят кусочек меня. Зовёт по имени и пытается выставить в дурном свете, я парирую, хочет, чтобы проводил её домой. Нет сил и желания продолжать описание этих разговоров, воспроизводить их на бумаге. Перейду сразу к важному – я заканчиваю болтовню и отрезаю всё, что описывал выше. Снова покрываюсь хитином. Я смотрю на её профиль и мне неприятно от того, что испытываю столь высокое к ней. Моё лицо искажается. Она меня раздражает. Можно сказать, что я ненавижу её…
II
Меня мучает жажда на заднем сиденье в такси. Я выпил бутылку воды, и мне этого мало. Я выпил четыре или пять джин-тоников, и мне этого хватило. Время пять утра и таксист трогается, чтобы довезти меня домой, где я провалюсь в сон на ближайшие четыре часа, ведь мне вставать и ехать на занятие по английскому (я опоздаю на полчаса). Не приехать я не могу, я обещал.

Я пошёл на эту тусовку с другой. Хотелось бы оказаться там с ней, испытать те же чувства, о которых я говорил выше и слиться в единое существо, с красотой и искусством, с интеллектом и добром, без цинизма и одиночества. Нельзя, тогда бы она узнала о моих чувствах и всё бы пошло прахом, знание о том, что внутри меня, дало бы ей на руки беспроигрышную комбинацию карт и она бы распоряжалась мной как хотела. Тем более, её парень был бы против. Естественно, это никого бы не смущало, но ощущение скользкой дорожки, на которой бы мы оказались, уничтожило всё то прекрасное, что цвело во мне пока я держал голову наклонённой.

Мне всё понравилось даже с другой девушкой. Она весёлая, открытая, подвижная и энергичная. Я не ожидал такой отдачи. Я вообще ничего не ожидал и был приятно удивлён. Естественно. Помню, мы сливаемся в единый эфир с толпой неформалов, фриков, тусовщиков, диджеев, обывателей. Майский дворик в центре Москвы, лёгкий алкоголь, ночь, диджей сеты, мы одновременно вдвоём и со всеми. Редко капает грибной дождь. Дымится малиновая сигарета. Белая рубашка в чёрную полоску приятно липнет к телу. Широкие джинсы касаются чёрных, кожаных лоферов. Лоферы в пыли, что легко отмоется утром. Она снимает кофту, завязывает её на пояснице, остаётся в чёрном коротком топе. Она очень красивая и живая. Я хочу слиться с ней в едином экстазе, пока она трётся огромным задом об меня. Как только она отлипает, желание пропадает. Обнимаю её сзади и чувствую тепло, влагу, жизнь и энергию. Вижу одобрительный взгляд красивого парня азиатской внешности, он мной доволен и кивает, даёт знак, чтобы я поглотил девочку, с которой пришёл. Мне плевать, что он думает, – я пришёл тусоваться, стать тёплым, серебристым, тягучим, бесконечным, воздушным, космическим, блестящим, всеобъемлющим, нереальным, духовным, красивым, жарким, вкусно пахнущим, мягким, пластичным, живым, душистым эфиром. Я в центре всего и всё в центре меня. Музыка, она, люди вокруг, джин-тоник, сигарета, её кофта, моя рубашка, джинсы, лоферы. Она несколько раз бьёт волосами по лицу. Вкусно пахнут. Они влажные и лезут ей в лицо. Она отпускает мои руки и поправляет причёску, – зачёсывает их назад, снова бьёт меня ими по лицу, они опять лезут ей в глаза, она продолжает танцевать, я вкушаю запах и ощущаю её крупный зад на своём детородном органе.

Время четыре утра, и мы сидим на скамейке, пьём воду, обнимаемся, ведём очень тяжёлый разговор о том, что происходит в России. Это не то, о чём я бы хотел говорить. Я вообще не хотел разговаривать. Я хотел стать тёплым, серебристым, тягучим, бесконечным, воздушным, космическим, блестящим, всеобъемлющим, нереальным, духовным, красивым, жарким, вкусно пахнущим, мягким, пластичным, живым, душистым эфиром. В отношении девушки, я не проявил никаких попыток, чтобы поехать к кому-нибудь домой. Не смог или не решился, испугался ли я чего-то, снова стал неуверенным, или понял, что у нас ничего не будет – не знаю, да и не важно это. Какой вообще в этом смысл? Ехать Бог знает куда, стараться на прелюдии, получить одну-две секунды удовольствия в конце слияния, потом болтать о том, чего не знаю, врать человеку о чувствах и проснуться не у себя, тащиться во вчерашней одежде домой, итого потерять пол дня. Господи, что же это происходит.

Меня мучает жажда славы и творчества на заднем сиденье в такси. Я чувствую, что мне всё понравилось и я доволен вечером, но чувствую себя таким разбитым. Будто бы эго застрелилось и оставило меня совсем одного. Пусто и, самое страшное, словно всё идёт как нужно. Словно всё так и должно быть – смерть эго, его разбитость, моя пустота и отрицание собственного творчества, желание его уничтожить и встать на иные литературные рельсы, правда я не знаю какие. Тем не менее, я понимаю, смотря в окно утренней Москвы, что мне нужно писать и закончить эту книгу. И книга кажется такой неумелой, не представляющей ценности для искусства и творчества, людей. Хотя она очень важна для меня, – главное. Кажется, с приходом весны, я снова чувствую и мне хорошо. В первую очередь покидает ощущение её зада у моего органа. Дальше я хочу славы и водички, покурить перед сном и не испытывать похмелья утром, испытать то, что достойно быть написанным. Господи, ну неужели я не вижу в моей жизни того, что можно написать?! Как же тяжело выносить эту муку! Смотреть на текст и понимать, что это не то! Постоянно думать о том, что написать и как! Читать Бунина и поражаться его умению делать с языком то, что делает он. Поражаться смелостью и авантюризмом Лимонова, его гениальностью, силой и завораживающей харизмой его языка. А Чехов! Чехов-то! Боже!

Я шлю всё к чёрту и включаю Фрэнка Оушена. Сквозь прикрытые глаза вижу утреннее солнце, что лезет через окно такси прямиком из голубого, безоблачного неба. Я наклоняю голову и представляю, что она здесь. Несколько часов назад она мне что-то писала. Писали и другие. Нет, в той комнате нет телефонов. Только свет, музыка, то, что мы передаём из рук в руки, оголённые по пояс тела, искусство и красота. Может, я что-то забыл? Не успеваю вспомнить и проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь перед въездом во двор. И понимаю, что меня мучает жажда на заднем сиденье в такси.