Свет в окне

«Ты знаешь, я сдавала эти графики в прошлую среду… Не знаю. Там, наверное… Нет, в тот раз туфли… А Женька?»


Негромкий голос жены доносил из кухни обрывки фраз. Клацанье кастрюльных крышек, шум воды, постукивание ножа, режущего зелень.

Варка ужина в самом разгаре. Раньше чем через полчаса за стол не позовут.

Артём накинул тёплую кофту с капюшоном, среди завалов на столе нашёл скетчбук, парочку карандашей, уголь (пусть будет, раз сам в руки выкатился) и вышел на балкон.

Разбушевавшаяся было весна вчера в ночи передумала и вдарила заморозками. Спортивная площадка под окнами подмигивала стёклами луж, отражая в этих бурых зеркалах редкие отсветы фар проезжающих через двор машин.

Зажатая меж двух домов, окружённая тенями голых ещё деревьев, она медленно тонула в густеющей темноте. Обречённо провисшая волейбольная сетка, щербатые спинки скамеек, торчащие из кустов остатки баскетбольной корзины.

И как контраст этой иллюстрации пустоты и заброшенности — сияющие мотыльки окон девятиэтажки напротив. Полные биения жизни. Знакомые с рождения.

Вот то, напротив, чуть правее. Занавески в рыжих маках не менялись уже лет пятнадцать. А на восьмом этаже, три окна подряд с левого края, жила Сашка, его одноклассница. После института — уехала.

Вторая парадная, единственная со скамейкой у входа, и второй этаж, справа от козырька, — одна створка почти всегда открыта. Внушительный лабрадор, разложив толстые лапы на подоконник, проводит здесь дни, следя за происходящим снаружи взглядом бдительного швейцара.

Уголь в руке Артёма летал над страницей блокнота, не ограниченный волей художника.

Он любил так рисовать. Не глядя. Прислонившись к стене у двери, поставив ногу на старые санки («Нет, я их не выкину! Это наследственные. Для будущих поколений.»), потом, вернувшись обратно к столу и яркому свету настольной лампы, он уберёт лишнее, подправит неудавшееся.

Взгляд скользит по окнам дома напротив.

Такие привычные, такие родные. Жалюзи, шторы, тюль. Люстры, светильники, ночники. Тёплый жёлтый, холодный белый, неоново–розовый.


И люди. Большие и маленькие, мужчины и женщины, малыши и подростки. Готовят, учатся, играют, смотрят новости, говорят по телефону.

Стоя на железке подоконника. Держась за раму.

Стоп. Что?!

Блокнот падает в квадрат света на полу, уголь укатывается к балконной решётке и срывается вниз. Четыре этажа свободного полёта.

А тому с телефоном — все восемь. На простёртые вверх руки деревьев.

«Они не поймают!»

Время, замершее от шока вместе с ним, очнувшись, понеслось вскачь. Как и его мысли.

«Что делать?! Телефон? Какой? Не знаю… Не помню!... Жена, Ася! Что жена?.. Пока объясняю… Или крикнуть? Махать руками, заметит… Заметит и шагнёт?...»

Последнее «шагнёт» ещё билось в висках, когда Артём уже открывал входную дверь.

Девять пролётов, почему это так много? В детстве казалось — он один.

Обегая угол дома, почти верил, что опоздал.

Скрип кроссовок на красном гравии площадки, красные царапины на ладони, когда поскользнулся на чёртовой луже и не дал себе упасть, оттолкнувшись от мелких камней руками. Хрипы дыхания в ушах. Жар у горла и пот, или слёзы, в глазах.

Всё это как будто не с ним. Где-то рядом. Отдельно. Не его.

Только схватившись за ручку двери, стал снова самим собой. Собой, который не подумал до и не знал сейчас — что дальше?

Как рисовал — не глядя — нажимал домофон.

Всё подряд. Спохватился. Синяя табличка на стене, квартиры — набирал уже номера.

Дверь открылась.

Так и не понял, что не ему.

Старичок с пекинесом на руках, вместе с полотном двери, вжался в стену.

Артём не видел. Он видел только лифт и лестницу.

«Лифт или лестница?!»

Цифра 6 на табло. Значит — лестница.

На последней площадке понял — он не знает, какая из восьми дверей та самая?

Замер. Закрыл глаза. Он художник. Его учили. Он учился.

«Вспомни! Сашка! Гостиная, где делали уроки, кухня, где её бабушка поила чаем с творожной запеканкой. Окна. Куда смотрели окна?!...»

Выдохнул. Должна быть эта. Бронзовая цифра номера. Глазок и три замка.

«Зачем так много?» — думал Артём, раз за разом вдавливая коричневый пластиковый круг.

Час, два, может больше.

Минуты три, на самом деле. Самые долгие три минуты из всех его тридцати пяти лет.

Когда услышал поворот замка, ноги подкосились. Пришлось держаться за косяк.
Сумрак прямоугольника коридора и хрупкая, невысокая тьма в центре. Со взъерошенными волосами и бездной в серых глазах.

Артём шагнул вперёд и крепко обнял эту тьму.

Когда минут через десять примчалась полиция, а за ней и белые, как мел, родители, они оба так и сидели на коврике, обнявшись.

Мальчишка плакал. Артём гладил его по голове и слушал.

Обычная история. Друзей нет, девочки смеются, родители разводятся. Рутина для взрослых — отсутствие смысла жить для подростка.

Артём не помнил, что говорил парнишке. Идя через двор домой, он понял, что даже не знает, как того зовут. Хотя родители ведь называли имя. И полиция. Должны были.

Его не расспрашивали особо. Мать парня, рыдая, благодарила. Отец пожал руку, сказал — зайдёт. Полиция лишь уточнила ФИО и адрес. Сказали — тоже зайдут. Попозже, когда здесь всё оформят.
— Бюрократия. Надо. Извините.
— Ничего. Конечно. Всё в порядке.

Всё в порядке.

Дверь в квартиру — нараспашку.

Зашёл, закрыл. Повесил кофту на вешалку.

Из кухни вышла Ася.
— Ты чего здесь в темноте? Спрашиваю же: к курице макароны будешь или со мной картошки жареной? Я без лука делала.