Праздник

  Небо над городом напоминало брюхо дохлой рыбы, в которое кто-то ради шутки вмонтировал неисправные неоновые трубки. Оно мерцало гнилостным фиолетовым светом, роняя на растрескавшийся асфальт хлопья синтетического пепла.

  Он пришел в себя в луже, пахнущей мочёй, дешевым спиртом и запекшейся кровью. В голове гудело, словно там забыли выключить трансформаторную будку. Память отсутствовала. Ни имени, ни прошлого — только голый, пульсирующий нерв восприятия.

  Вокруг кипел хтонический, радостный ад.

  Мимо неслись люди. Точнее, существа, когда-то бывшие людьми, а теперь представляющие собой гротескный симбиоз ржавого железа и гниющей плоти. Женщина в кринолиновом платье, из-под которого торчали гидравлические протезы, радостно визжала, размахивая оторванной головой голографического святого. Стайка детей в противогазах со смехом жгла костер из чьих-то свежих паспортов. Из репродукторов, примотанных колючей проволокой к фонарным столбам, рвался оглушительный, веселый марш, то и дело прерываемый сухим треском автоматных очередей.

  Герой с трудом поднялся на ноги, отряхивая пальто. Мимо него вприпрыжку бежал субъект в пластиковом цилиндре и фартуке мясника, поверх которого мигала гирлянда. Лицо субъекта было сшито из двух разных улыбок — одна половина тянулась вверх, другая скалилась вниз, обнажая хромированные клыки.

  Герой схватил его за липкий рукав.
— Стой! — прохрипел он, перекрывая вой сирен. — Что за праздник здесь происходит?

  Субъект ничуть не испугался. Напротив, его разнокалиберные глаза вспыхнули щенячьим восторгом.
— О! С пробуждением, гражданин! — радостно пропел он, брызгая слюной. — А у нас опять сегодня праздничное отключение света, тепла и немного расстрела! Тоже для поддержания праздничного настроения!

  Где-то в соседнем квартале ухнул взрыв. В небо взметнулся фонтан оранжевого пламени, и толпа вокруг ответила на него бурными аплодисментами, словно на концерте поп-звезды.

— Расстрела?.. — Герой почувствовал, как желудок сжимается в ледяной комок. — А как же вы грустите тогда?

  Субъект искренне, по-детски рассмеялся, обнажив десны.
— А зачем нам грустить?! Жизнь такая короткая и непредсказуемая, что повода для грусти у нас времени нет на это! Погнали веселиться!

  С этими словами он вцепился в руку Героя стальной хваткой и потащил его в самое жерло карнавала.

  Это была пляска святого Витта на краю мясорубки. Они ворвались на центральную площадь, где тьма разрезалась лишь вспышками выстрелов. У стены из шлакоблоков стояла шеренга людей с мешками на головах. Напротив них — экзекуторы в клоунских масках.
  Та-та-та-та! — выплевывали свинец стволы.
  Тела падали в ров, а толпа зевак заходилась в экстазе. Выстрелы идеально ложились в ритм долбящего из колонок индастриал-техно. Смерть здесь была бас-бочкой, задающей темп вечеринке.

— Смотри, смотри, как красиво пошел! — визжала рядом девица, у которой вместо левого глаза пульсировал красный лазер. Она пила светящийся антифриз прямо из черепа с инвентарным номером.

  Вдруг музыка стихла. На площадь вышел человек в лохмотьях и, озираясь, достал из-за пазухи обычное, настоящее яблоко. Он просто откусил его.
  Толпа ахнула. Музыка оборвалась.
— Какая пошлость! — брезгливо скривился субъект в цилиндре. — Жрать органику на публике! Извращенец! Уберите детей!
  Человека с яблоком тут же разорвали на куски под одобрительный гул, после чего диджей снова врубил техно, и праздник продолжился. Расчлененка была нормой. Настоящее яблоко — немыслимым табу.

  Герой стоял посреди этого биомеханического шабаша, и вдруг реальность дала трещину. Неоновый свет потек, как дешевая акварель. Звуки слиплись в один вибрирующий гул. Его мозг, не выдержав абсурда, вывернулся наизнанку, вбрасывая сознание в глубокий, ледяной психоделический трип.

  Неожиданно Время остановилось. Зависшие в воздухе пули блестели, как елочные игрушки. Капли крови застыли рубиновыми бусами.

  Он смотрел на эти смеющиеся, гниющие лица и видел не монстров. Он видел идеальное зеркало современности.
  Война, смерть, кишки на асфальте — всё это перестало быть трагедией. Трагедия требует эмпатии, а эмпатия выгорела, оставив после себя лишь жажду контента. Смерть стала шоу-бизнесом, пуш-уведомлением на экране сетчатки. Люди разучились ужасаться. Они свайпают геноцид вправо, ставят лайки массовым казням, потому что чувствительность атрофировалась до состояния мозоли. Праздничный расстрел — это просто новый сезон любимого сериала.

  Его мысль скользила глубже, пробивая дно экзистенциального колодца.
  Добро и Зло? Этих слов больше нет. Они слиплись в один тошнотворно-серый ком. Зло стало ортопедическим матрасом, премиум-подпиской на комфорт. Оно уютно, оно обещает безопасность в обмен на слепоту. А Добро? Добро превратилось в скучный рудимент, в системную ошибку, в просроченную квитанцию, которую стыдно достать из кармана. Быть добрым здесь — значит быть тем самым извращенцем с яблоком. Смешным, нелепым, обреченным.

  Но почему они танцуют? Зачем этот смех?
  Герой посмотрел под ноги. Асфальт был прозрачным. Под ним, в бесконечной черной пустоте, клубилось Ничто. Абсолютная, прожорливая энтропия.
  Они танцуют, потому что до одури боятся этой пустоты. Их радость — это истерика. Их карнавал — это попытка создать хоть какое-то трение, хоть какую-то искру над братской могилой, в которую они все падают прямо сейчас. Если они остановятся, если перестанут смеяться под пулями — они поймут, что уже мертвы.

  Трип схлопнулся. Звук вернулся ударом кувалды по барабанным перепонкам.
  Та-та-та-та! — снова запели автоматы.

  Герой стоял у расстрельной стены. Субъект в цилиндре хлопал его по плечу.
— Ну как тебе, новенький? Вставляет? — орал он сквозь шум.

  Герой медленно опустил взгляд на свои руки. На них не было грязи. На них были надеты безупречно белые, хрустящие перчатки. Он опустил глаза ниже и увидел на себе не грязное пальто, а тяжелый, расшитый золотом мундир из черной кожи. На груди мерцал голографический орден с надписью: «Генеральный Режиссер Праздника».

  В правом кармане что-то вибрировало. Он достал предмет. Это был пульт с одной-единственной красной кнопкой. И распечатанный сценарий на сегодняшний вечер, где его собственным почерком было выведено: "Пункт 1: Стереть себе память на два часа, чтобы насладиться шоу с позиции зрителя".

  Толпа вокруг внезапно расступилась. Экзекуторы в клоунских масках опустили автоматы и вытянулись по стойке смирно, ожидая приказа. Субъект в цилиндре рухнул на колени, преданно заглядывая ему в глаза.

  Герой посмотрел на пульт. Посмотрел на толпу, жаждущую крови и зрелищ. Посмотрел на черное небо, в котором не было Бога, а был только он сам.
  Ледяной ужас внутри него медленно, но верно трансформировался в абсолютное, кристально чистое спокойствие.

  Он улыбнулся. И эта улыбка была страшнее всего, что происходило на площади.

— Выходной окончен, — тихо сказал он самому себе.
  Потом поднял руку с пультом, обвел взглядом замершую в экстазе толпу и рявкнул в микрофон, вшитый в воротник:
— А теперь — добавьте басов! И удвойте количество расстреливаемых! Праздник только начинается!

  Толпа взревела от восторга. И мир окончательно провалился в веселую, неоновую бездну…