Рахиль

---- Илон  Иваныч,  напиши рассказ (семь абзацев, в стиле Бабеля)
о девушке, мечтающей стать юристкой:


                *  *  *

В Одессе, где море пахнет арбузами и солёным ветром, жила Рахиль, дочь портного Мойши, чьи иголки плясали по сукну, как блохи на ярмарке. С тринадцати лет она прятала под подушкой томик законов, потрёпанный, как старый талмуд, и шептала статьи, словно молитвы. Глаза её горели чёрным огнём, а губы, тонкие, как лезвие отцовских ножниц, повторяли: «Я буду юристкой, и пусть весь мир подавится».

В комнате пахло утюгом и надеждой, тяжёлой, как мокрое бельё на верёвке.По утрам Рахиль несла отцу кофе, чёрный, как ночь в Молдаванке, и слушала, как он вздыхает над куском материи. «Дочка, — говорил Мойша, — адвокаты едят людей, а мы шьём им штаны». Но она уже видела себя в зале суда: в строгой блузке, с папкой, толще, чем библия раввина, и голосом, который режет ложь, как нож — селёдку.

Мечта росла в ней, как фикус на подоконнике, упрямо пробивая пыль и нищету.В гимназии учителя качали головами: девица с такими глазами не для параграфов. А Рахиль сидела на последней парте, рисовала в тетради весы правосудия и представляла, как защищает вдов и сирот, тех самых, что торгуют семечками у Привоза. Её подруги мечтали о женихах с золотыми зубами, а она — о Кодексе, где каждое слово стоит дороже бриллианта.

Однажды летом, когда пыль стояла столбом, а море лизало камни, как голодная кошка, Рахиль пробралась на лекцию в университет. Там стоял профессор с бородой, похожей на старый веник, и говорил о справедливости так, что у девушки закипела кровь. Она вернулась домой с горящими щеками и объявила отцу: «Завтра я подаю бумаги».
Мойша только махнул рукой, словно отгонял муху, но в глазах его мелькнуло что-то — то ли гордость, то ли страх за свою упрямую кровь.Соседи шептались: «Рахиль сошла с ума, хочет судить людей, когда сама не может сшить даже заплатку».

А она ходила по улицам, высоко подняв голову, и представляла, как её имя гремит в залах, где эхо повторяет приговоры. Вечерами она читала вслух, и голос её, низкий и твёрдый, пугал тараканов в щелях. Мечта делала её красивой, как гроза над лиманом.

Но мир не любит, когда портновская дочь лезет в закон. Бумаги вернулись с печатью, холодной, как пощёчина. Рахиль стояла у окна, глядя на море, которое никогда не спрашивает разрешения у берега. Слёзы не текли — она не позволила. Вместо этого она взяла иголку отца и вышила на своём платке одну-единственную фразу: «Правда восторжествует».

И всё-таки в тот вечер, когда луна висела над Одессой, как огромный жёлтый лимон, Рахиль улыбнулась. Семь абзацев её жизни ещё не написаны, а она уже знала: даже если мир сшит криво, она найдёт нитку покрепче и перешьёт его по закону. По своему закону.