Грань Света. Гл. 11. Растворение

Ранней осенью 1994 года мы с тремя однокурсниками отправились на острова Вуоксы под Приозерском. Компания подобралась пёстрая: я, Денис, Олег и уже знакомый вам Эдик. Мы учились на разных отделениях: я — на африканистике, Денис — на индологии, Эдик — на иранистике, а Олег, опытный турист и владелец байдарки, — на тюркологии.

Тогда я ещё не знал, что с двумя из этих ребят меня свяжут события, которые сложно было бы назвать случайными.

И вот такой мощный лингвистический десант — с африканистикой, индологией и прочим тяжёлым гуманитарным вооружением — высадился на маленькой платформе «Синёво». Но главный и самый опытный из нас, Олег, с палаткой и байдаркой не приехал.

Мобильных телефонов тогда ещё не было, а станция казалась крохотной. Мы прождали весь день и увидели его только с последней электричкой. Он подошёл усталый, покачал головой и, ухмыльнувшись, произнёс:
— Извиняюсь за опоздание, — в голосе звучала лёгкая нотка иронии.
— Маленько приболел, думал не поеду, но, знаете… — он оглядел нас и, не сдержав улыбки, добавил:
— Сделал пару звонков, понял, что не отпустите.

Когда мы выбрались с платформы и направились к реке, нас встретила кромешная тьма. Тот, кто хотя бы раз ночевал в лесу, поймёт, о чём я. Лес вокруг поглотил нас, и можно было полагаться только на интуицию. Наконец впереди обозначилась небольшая полянка.

— Ляжем здесь, — сказал я, ощущая, как тело требует отдыха. Мои слова звучали как облегчение, и я с надеждой оглядел землю.
— Да, неплохое место, — отозвался Олег с лёгким вздохом, бросив рюкзак на землю. Никто не стал спорить — усталость победила. Мы молча расстелили коврики и, не разбирая палатки, залезли внутрь.

Мгновенно возникло чувство укрытия, несмотря на то что мы не установили палатки. Я был такой уставший, замёрзший и голодный, что за несколько секунд погрузился в глубокий сон, не ощущая ничего вокруг.

Думаю, мы проспали до шести утра, когда какой-то странный звук заставил меня открыть глаза. Я увидел, как огромное тело коровы осторожно переступает через меня. Оно тогда показалось мне то ли дирижаблем, то ли каким-то огромным кораблём, медленно проплывающим надо мной.

— Блин, что за… — вскрикнул я и, оглядевшись, обнаружил, что мои товарищи тоже проснулись и в панике пытаются осознать, что происходит.
— Коровы, — протяжно и даже как-то восторженно произнёс Денис.
Мы все удивились, что ни одна из этих коров не наступила на нас и не задела копытом, хотя в русском языке иногда этим словом называют крупных и неуклюжих женщин. Они мирно шли, глядя на нас своими большими добрыми глазами и позвякивая колокольчиками на шее.

— Что за дураки тут разлеглись прямо на дороге? — наверное, думали они.
Когда мы окончательно пришли в себя, оказалось, что мы легли прямо в грязи, на коровьей тропе.

— Блин, как теперь всё это отмывать? — проворчал Олег, взглянув на меня с осуждением. Я молча развёл руками.
— Это благословение! Корова — священное животное! — торжественно произнёс наш штатный индолог, направив палец в небо.
— Точно, — поддержал его иранист, и мы, улыбаясь, продолжили наш путь, хотя грязь и неприятный запах коровьих лепёшек не оставляли нас весь день. Но в конце концов этот случай стал нашим фирменным мемом, который мы обсуждали в походах и вспоминали в будущем ещё не раз.

Пока Олег уверенно направлял нас к одному из многочисленных островов, я закинул блесну и надеялся по принципу «новичкам везёт» поймать хотя бы щуку или леща. Но она цепляла лишь ил да какие-то ветки. Где-то вдалеке ухали взрывы.
— Браконьерят, — со знанием дела сказал Олег.

Моя мечта об ухе растаяла, и я, вспомнив, что в детстве занимался греблей, взял у Эдика весло — байдарка заметно веселее заскользила к нашей цели по холодной тёмной воде.

Разбив лагерь, мы достали консервы и макароны, а запасливый Денис неожиданно извлёк из рюкзака внушительный набор круп. С Олегом у нас не было недостатка ни в соли, ни в сахаре, ни даже в лавровом листе — вот уж повезло.

Он сделал из веток перекладину для котелка и зачерпнул воды из реки. Оставив индолога следить за супом, он стал выбирать, с какой консервы начать — тушёнки, рыбы или паштета. Я же упрямо продолжал закидывать блесну.
— Оставь, рыбы здесь нет, — уверенно сказал он, наконец остановившись на кильках в томатном соусе. — Иди, всё готово.

Суп оказался неожиданно вкусным. Подкрепившись, мы пошли исследовать остров. Небольшой — метров четыреста на пятьсот, — мы обошли его по периметру за полчаса.
— А почему не на том берегу? — спросил я, кивнув на длинную полосу леса в километре от нас.
— Там легко оказаться соседями с пьяной компашкой, — ответил Олег и покачал головой.
— Такого точно не надо, — согласился я.

Вечером мы распределили, кто с кем спит. Я, уже прошедший с Эдиком колхозное кладбище, разумеется, лёг с ним. А Олегу с Денисом, которые увлекались восточными единоборствами, было о чём поговорить.

Нам не спалось, и мы выбрались к костру пофилософствовать о вечном. Мы были молоды, и каждому хотелось блеснуть эрудицией.

Ох уж эти бесконечные споры востоковедов о культурах и языках, традициях и обрядах, восточных единоборствах, религиях, ритуалах, о философах — от античности до современности. О том, читал ли ты «Улисса» или ещё нет, о том, кто лучше помнит тексты «Аквариума» или Pink Floyd наизусть.

Сколько бессонных ночей в общаге мы с жаром хвастались друг перед другом своей начитанностью, спорили о том, кто круче — Шопенгауэр или Ницше. А потом, с осоловелой головой, шли на лекции.

Вскоре мне наскучило сидеть у костра, и я решил немного прогуляться. Но, отойдя метров на десять, я вдруг понял, что гулять по ночному лесу — не самое разумное решение. Я присел на поваленный ствол, облокотился на него и погрузился в тишину.
Лёгкий ветер пробежал по лесу, и шелест веток с падением шишек заставил меня напрячься — каждый звук казался сигналом, каждое движение иголок на хвое — предупреждением. Тело напряглось, сердце застучало быстрее, но страх был мягким, скорее осторожным любопытством.

Ночь была плотной. Костёр трещал. Лица ребят то появлялись в свете, то исчезали. До меня доносились обрывки жарких споров: о третьей книге Карлоса Кастанеды, о том, закатится ли Европа по Шпенглеру и как скоро это произойдёт. Минут двадцать или тридцать они были так поглощены разговором, что, казалось, забыли о моём отсутствии.

И я вдруг увидел это со стороны: маленький островок света, в котором они сидят, и сразу за ним — стена тьмы.

Меня охватило странное чувство. Они казались хрупкими на этом крошечном пятне огня. За ним начиналась темнота. Мне вдруг стало страшно за них — за то, как легко можно забыть, что всего в нескольких шагах начинается иное пространство.
Прошло ещё немного времени, и я вдруг понял, что давно не смотрю на огонь. Я смотрел из темноты — и это было естественно.
Тьма не отталкивала. Она просто принимала.

Постепенно она перестала быть просто отсутствием света. В хвое я различил жука, медленно пробирающегося между иголками. У кромки освещённого круга появилась полевая мышь — она выжидала, прислушивалась. Я слышал шелест листьев, дыхание ветра, ощущал каждый звук так, будто он проходил сквозь меня. Я сидел и не отделял себя от этого.

Ничего не приближалось — просто расстояние перестало ощущаться. Я чувствовал, как высоко в небе мерцают звёзды, и одновременно — как в глубине леса движется скрытая жизнь.

Я почти не двигался. Дыхание стало тихим и незаметным. Тело затекло, руки и ноги покалывало. Когда я осторожно сменил положение, складки кожаной куртки пророкотали как гром в ночной тишине. Внутри кольнуло: вдруг ребята услышат этот звук и обнаружат меня. Мне захотелось продлить это состояние. Я замер.
В это время Денис поднялся и, отойдя от костра по нужде, направился в мою сторону. Он подошёл совсем близко — так близко, что я чувствовал тепло его тела. Он смотрел в темноту, прямо туда, где я находился, но его взгляд проходил сквозь меня. Я будто стал частью ночи. Он не увидел меня и вскоре вернулся к костру.
Страх постепенно рассеялся. Я медленно встал и принял какую-то странную позу. Колени были чуть согнуты, руки сами поднялись к груди. Я медленно направился к пятну света вокруг костра. Тело двигалось мягко и пружинисто, без лишнего усилия. Стопа ложилась на землю почти беззвучно. В этом движении не было привычной человеческой прямоты — в нём появилось что-то естественное, звериное.

Я подошёл к костру и встал за спиной Эдика. Я был так близко, что мог положить ладонь ему на плечо, но он не обернулся. Я переместился к Олегу с Денисом — они продолжали спорить, увлечённые разговором, не замечая меня. Их мир существовал, но меня в нём не было.

Я так же мягко отошёл обратно в темноту. У границы света всё ещё была мышь. Я осторожно сел на землю и протянул руку ладонью вверх. «Давай познакомимся», — подумал я.

Мышь понюхала воздух и забралась ко мне на ладонь. В кармане у меня оказался кусочек хлеба — я дал его ей. Она не боялась. И у меня не возникло ни малейшего желания удержать её или причинить вред.
В этом состоянии не возникало ни запрета, ни желания нарушать.
Я мысленно поблагодарил мышь, и она спокойно сошла с ладони.

Я не видел так, как днём, но этого хватало. Всё вокруг было живым. Я подошёл к какой-то птице, сидящей на ветке. Она поклевала хлеб с моей руки и не собиралась улетать. Какая-то маленькая змейка скользнула в траве — без угрозы, без страха. Всё вокруг будто говорило: ты не чужой.

Я вспомнил филина в колхозе. Тогда я пытался установить с ним какой-то контакт и не смог. Наверное, я просто не был готов.
И тут мне захотелось исследовать ночь. Я побежал по лесу — долго, легко, пружинисто — и не чувствовал усталости. Казалось, что так можно двигаться бесконечно. Потом я лёг на траву и посмотрел в небо. Ни один комар больше не беспокоил меня.

Звёзды были невероятно яркими.
И я уснул прямо на траве.

Утром Эдик выбрался из палатки с растрёпанной головой и осунувшимся, невыспавшимся лицом. Он сердился — ему было неуютно одному. Мы договорились лечь вместе, и он ждал меня. Когда костёр догорел и разговоры стихли, стало ясно, что я так и не вернулся.

Ночью ему несколько раз слышалось, что к палатке кто-то подходит. Казалось, будто кто-то останавливается совсем рядом. Он замирал, прислушивался, боясь даже пошевелиться, но никто не входил. Выйти проверить он так и не решился. Было страшно. Говорил, что было странное ощущение — словно из темноты на него смотрят.
Я пытался рассказать ребятам о ночном переживании, сбиваясь и путаясь. Пережитое всё ещё не отпускало меня.

Но чем больше я говорил, тем яснее становилось:
та ночь не принадлежала словам.