Матрона

Стояла среди лесов елово-сосновых небольшая деревенька, таких в средней России тысячи, четыре десятка домов на две улицы, которые сходятся под прямым углом у крошечного прудика. В окрестном воздухе сырость носится зимой и летом, а уж по весне-осени грязь по колено, из земли ноги не вытащить. Болота кругом, ручьи да речки малые плещутся, а пискливого комарья летом – тучи, только успевай отмахиваться, не ровен час живьем сожрут! До райцентра километров тридцать, автобус битком набитый один раз в день пройдет – и на том спасибо, слава Богу хоть электричество есть в этой глухомани, с ним все ж как-то повеселее. И жили тут люди без особых претензий, без нытья и жалоб по всякой ерунде, работали не покладая рук и к месту и не к месту одинаково повторяли: «Главное – чтоб не было войны!»
   Открыла глаза, просыпаясь, Матрона Спиридоновна, - утро раннее, светает. На дворе по календарю весна, март, жизнь деревенская в эту пору не душит до смерти, не выжимает все людские соки до измождения, до обморока. Теперь, по ранней весне, какие дела – все хозяйство ее две козы с тремя козлятами да стайка кур. Ну подоишь коз утром, - молока с гулькин нос, да говорят полезное оно, покупают в деревне кто побогаче за дорого, это теперь у нее основной денежный доход. С коровой дел не в пример больше, хоть и молока с ведро, да возни с ней невпроворот. Корову держать совсем ей не под силу, одного сена сколько надо!
   А в колхозе зимой да по ранней весне какие дела, корм на ферму коровам подвезти да еще кое-что по мелочи. Да и толку с этого колхоза – кот наплакал. Денег за работу не жди, одни трудодни, по осени дадут чего натурой – и на том спасибо, но на одном на этом долго не протянешь. А живет она со своего хозяйства, что потопаешь, то и полопаешь. Курочки да козы и лес дремучий сразу за огородом с голоду помереть не дают. Летом грибы-ягоды – все на рынок, деньги там городские жители хорошие платят, могла она с них детей хоть как-то одеть, обуть, к школе собрать, в люди вывести. А так как она вдовая – муж Серега и старший сын в войну великую сгинули, одна оставшихся четырех ртов поднимала. Хотя конечно, грех Бога гневить, когда детки подросли, здорово стали помогать! Ребята на лето скот деревенский пасти подряжались, а девоньки на огороде помогали, да из лесу все, что можно было на рынке в городе продать, тащили.
   Матрона горько вздохнула и потихоньку сползла с кровати. Дел на сегодня срочных нет, печку топить незачем, готовить нечего, Великий пост, сухоядение, а с утра поставит самовар, чайку попьет с вареньем, любимым черничным. А уж потом, ближе к обеду, надо щей постных из кислой капусты сварганить, в чугуне побольше, чтоб на неделю хватило.
   Вперед всего молитва – утреннее правило, всю жизнь старалась неукоснительно исполнять. Дети, когда подросли, лениться стали и отлынивать, а потом и вовсе дома молиться перестали, хотя прямо не спорили с ней о вере христианской, уважали мать, ведь вот как власть советская многих людей с толку сбила, церкви позакрывали, порушили, ближайшая теперь только в райцентре осталась, каждое воскресенье не наездишься. Подсказали ей люди верующие как из этого положения найти выход. Купил ей сынок Митька радиоприемник и нашел ту волну, по которой передавали из-за границы службы православные. С тех пор она все значимые службы не пропускает, включает в известное время приемник и молится. Так вот все и располагается, в Святом углу, на тумбочке приемник стоит, а над ним иконы в рядок и друг над другом, все, что от родителей достались по наследству, и Казанская Богородица, которой их на брак благословляли. Так и молится на церковных службах дома, земные поклоны кладет. Вот только Митька, охальник, как-то сказал ей, что она не Богу, а приемнику молится, так получил от матери за это увесистую оплеуху.
   И сынков двое старших и две дочки младшенькие, уже слава Богу выросли, улетели из дома родительского кто куда. Ребят-то ей не так жалко, а вот дочки ей ближе, роднее. Обе друг за дружкой в ремесленное училище пошли в райцентре, выучились на ткачих. Там в то тяжкое время их как-никак кормили, и форму на учебе бесплатно выдали. Хоть по правде                сказать, девки-то смышленые были, учились хорошо и учителя их хвалили, их бы в техникум отдать, да куда уж ей, деньжищи на эту учебу какие нужны, ни за что б не потянула!
   Так и трудятся теперь на фабрике, себя содержат и матери помогают. Чего уж там греха таить, вкусного чего матери из города привезут, когда на побывку явятся, и денег маленько дадут, одни налоги вон сколько платить, со всех сторон обложили. Их бы теперь за хороших ребят замуж отдать, выросли, округлились, заневестились, да где-ж этих ребят найти, многих из них, что постарше, проклятая война выкосила, а ровесники чуть что нос воротят, у них сейчас выбор женского пола вон какой!
   Кстати, еще о дочках вспомнилось. Как-то перед самой войной ржи в колхозе много уродилось. Амбары колхозные быстро засыпали, а остальное куда девать? И правление колхоза решило – в храм, больше и девать некуда, да и храм-то стоял пустой, батюшку незадолго до этого посадили, служб не было, только женщины сердобольные в нем изредка убирались, что б не допускать на Божьем месте безобразия. Но знали все, что народ местный православный не допустит того, чтобы Храм Божий в склад для ржи превратили. Поэтому заказали в райцентре милицию, чтоб за тем, как церковь разорять будут, они следили и народ недовольный, если что, могли усмирить. Так милиция и окружила храм и никого к нему не подпускала. Стали иконы из храма на улицу выбрасывать и иконостас разорять. Самые благочестивые прихожане спасать все бросились, так что троих самых отчаянных мужчин скрутили и в каталажку увезли.
   Стали думать, что тут делать, как святыни сохранить? И надумали!
   Решили детей малых к храму послать, пусть они хоть какие иконы и утварь спасут, уж детей-то не тронут. И Матрона взяла тачку и девок малых своих и к храму пошли. Сама она невдалеке затаилась, а девчонки на тачку три иконы положили и потихоньку вывезли – Святого Николая, Сергия Радонежского и Владимирскую икону Божьей матери. И никто их не тронул – с детей какой спрос!
   Внизу живота у Матроны вдруг больно резануло, заурчало, заклокотало, как бы выворачивая все внутренности наизнанку. Грыжа треклятая, чтоб ее, никакой от нее жизни, чуть что прихватит и потом жди, пока утихомирится. А все отчего ж, колхоз-то на одних бабах и держится, все на себе, на горбу, все руками тащишь. Прешь бывало копну сена вдвоем на слегах, спина трещит и искры из глаз, живого места в моем теле не осталось, все вены на ногах повылезали наружу и грыжа жить не дает. Не раз Матрона маманю вспоминала, слова ее: «Жизнь наша деревенская тяжелая, все горбом, горбом, а все одно за грехи наши тяжкие в рай нас не пропустят. Неужели тут живем мы как в аду и по смерти опять в ад попадем, в гиене огненной гореть веки-вечные.»
   После утренних молитв Матрона чаевничала, пила чай из самовара с кусковым сахаром вприкуску. Скудная, конечно, пища, но с годами привыкла она, так не нами заведено, родные ее так жили и она старается все то же исполнять. Старые ходики на стене методично отстукивали время, восьмой час утра уже, только гирька совсем опустилась вниз, Матрона аккуратно подняла ее вверх, теперь часы еще дня два проходят.
   Перед выходом на двор Матрона оделась потеплее, хоть сейчас и март, а ночью и утром прилично подмораживает. Маманя так об этом времени года говаривала: «Пришел марток – надевай двое порток». В хлеву подоила коз, сенца и прутьев ивовых им подбросила, до вечера хватит, а на ночь еще добавит, насыпала корма слетевшим с нашестов кур. Проверила гнезда – плохо зимой куры несутся, холодно, а к весне начинают потихоньку яйца приносить. Вот и сегодня три яичка Матрона положила осторожно в фартук.
   Вернулась в избу, щи начала варить к обеду, хорошие-то щи из кислой капусты, варила сразу целый чугунок, они ведь на второй-третий день настоятся, только вкуснее становятся, не щи, а объеденье! С такими щами и пост незаметно пролетит!
   В Великий пост старалась Матрона Святое Евангелие, Апостол почитать, благо книги эти у нее были, по наследству от отца перешли, большая редкость они теперь. Хранила эти драгоценные книги она в той же тумбочке, что в святом углу стояла вместе с радиоприемником. Вместе с ними была у нее одна совсем древняя книга – «Путеводитель по Святым местам жития и распятия Господа нашего Иисуса Христа», напечатана она была в 1827 году, так на ней и было написано, это ж считай больше чем сто лет назад. С большой осторожностью и почтением открывала Матрона книгу эту, там по порядку, со множеством картинок рассказывалось, как родился Христос, ясельки и животные вокруг, как проповедовал с учениками своими и как смерть мучительную принял для спасения душ наших грешных.
   И сегодня, как обычно, Матрона перед иконами прочитала одну главу Евангелия и одну главу Апостола, так ей отец Константин еще много лет назад заповедал, а она исполняла, хотя что уж там, от Бога ничего не скроешь, нарушала она иногда эту заповедь к стыду своему.
   Уже лежа ночью в постели пока без сна, она вдруг задумалась, что прожила она почти всю жизнь свою как Матрона Спиридоновна, отца Спиридоном звали, а вот Матрона, что за имя такое, хоть она за свою жизнь к нему привыкла и сроднилась намертво. Но говорят, каждое имя у православных что-то значит, она как-то давно об этом у отца спросила. Он грамотный был мужик, объяснил ей, что назвал ее так батюшка по Святцам, какое имя было ближе к рождению, такое и дали. А еще сказал, что Матрона на каком-то там языке обозначает «знатная». Что за слово такое – знатная, она что ли, из знати какой происходит, то ли у власти должна быть или как? Да кто-ж допустит ее хоть до какой-то власти, было у нее четыре класса образования церковно-приходской школы, не до учения было в то время.
   
   Во время тревожного, чуткого ночного сна услышала Матрона стук в окно, стучали громко и настойчиво. Подхватилась она с кровати и к окну прильнула:
   - Кто там, что вам нужно?
   - Это я, Серега, к себе домой пришел, - услышала она до боли знакомый голос.
   Кто это? Неужели это супруг мой, Серега, так он же на войне сгинул без вести. Или все-же нашелся в каких-то там дальних краях родимый?
   На негнущихся ногах Матрона пулей выскочила в сени, трясущимися руками отодвинула засов, выглянула во двор.
   -Кто здесь, это ты, Сергей? – выдохнула она из себя с трудом слова.
   Но у того окна, куда кто-то стучал, никого не было видно. Но вдруг, как бы ниоткуда, послышался невероятно-непонятный шум, а потом совершенно отчетливо ржание, как будто жеребец заржал, громко и визгливо, и сразу копыта как по брусчатке зацокали, быстро удаляясь от дома.
   - Свят, свят, свят, - машинально перекрестилась Матрона и без памяти рухнула на пол.
   Пришла в себя на полу у раскрытой входной двери. Кружилась голова у Матроны, и громко то ли от страха то ли от холода стучали зубы.
   - Вот нечисть проклятая, сам черт небось приходил меня искушать. Вот что значит в церковь месяц не ходить, пора в райцентр к батюшке ехать исповедоваться!
   До самого утра не спала Матрона, плакала, вспоминала жизнь свою с Серегой. Смирный он был человек, тихий, зря муху не обидит, ее уважал и не обижал никогда. Плотник он был, как и отец его, с бригадой мужиков деревенских на разные стройки ездил, выпивал понемногу, не без того. Приедет бывало с шабашки пьяненький, - я, говорит, мать к тебе с повинной головой, столько-то пропил, ты прости меня ради Бога. Ну что тут скажешь в ответ, - Бог простит и я прощаю!
   Так и катилась их жизнь понемногу, пятерых детей поднимали, жили себе не тужили. А тут война, когда на фронт он уходил, сказывал, что я Матрона, мужик мирный, голову курице спокойно отрубить не могу, а тут людей надо убивать, не знаю, что буду там делать. Потом пару писем написал с фронта, а вскоре и бумага по почте пришла – пропал мол без вести.
   Еще Матрона ясно, как будто это было вчера, вспомнила, как в августе сорок первого года старшего сына своего девятнадцатилетнего по повестке провожала на войну. Утром пришли они с Колей на железнодорожную станцию. Здесь было уже полно народа: молодые ребята и мужики постарше с походными вещевыми мешками на плечах, рыдающие женщины, дети, смахивающие украдкой со щек слезы старики. Только в одном месте, на самом краю платформы, слышались веселые переливы гармошки и звонкие девичьи голоса, выкрикивающие озорные частушки.
   Вскоре всех призывников построили и начальство объявило, что их эшелон отправят только поздно вечером. После команды «Разойдись» все разобрались на небольшие группки, говорили мало и негромко. Потом небо заволокли низкие тучи, стал накрапывать как через сито мелкий противный дождь. А когда стемнело, с запада, со стороны фронта, вдруг налетели немецкие самолеты и стали бомбить станцию. Николай, как бы ища надежной защиты, всякий раз при разрыве очередной бомбы плотно прижимался к матери. «Как же ты воевать-то будешь, там же настоящий ад будет», - с щемящей до дрожи жалостью думала Матрона, прижимая к себе сына и нежно поглаживая его голову.
   Он погиб два месяца спустя, как было написано в похоронке: «Рядовой Гожев Николай Сергеевич пал геройской смертью под городом Смоленском».
   Изможденная беспокойной ночью Матрона провалилась в сон только под самое утро. И привиделось явственно ей, что у сынка ее, второго, Вани, первенец, сынок на радость бабушке родился и назвали они его в честь сгинувшего на войне деда Сергеем. А еще клятвенно пообещал Иван, что если еще сынок у него народится, то назовут его Николаем, как и брата его. И разлилось по телу Матроны тепло, и на душе стало полегче, и вправду говорят - все что ни делает Бог, все к лучшему, все для спасения душ наших!
   Так и жила Матрона год за годом, чтобы не было с ней – за все Слава Богу, да Господи помилуй мя грешную! И отошла ко Господу Матрона Спиридоновна в свое время, в шестьдесят девять лет, только помучилась перед смертью немало, завелся в желудке ее рак, ее дети пеняли ей – все посты тебя довели, не надо было так много говеть. Она в ответ только улыбалась виновато и помалкивала, хотя в конце, перед самой смертью, криком кричала, такие сильные боли были. В ночь перед похоронами явились откуда-то две в черном одеянии монашки, по очереди читали всю ночь над ней Псалтирь. Дело зимой было, январем лютым, снега намело под самые крыши, везли ее на кладбище трактором на санях, всей деревней до могилки провожали, там и упокоилась она с миром.