Поцелуи спящей красавицы. Глава 13

Глава 13

Рождество опустилось на всех невесомой светлой дымкой. Ночью выпал снег и укрыл землю легкой перламутровой мантией. Утром солнце выглянуло из-за снежной тучи, и холодные лучи, скользя по сухому снегу, пробуждали уйму мелких светлячков, вспыхивающих на ослепительно-белой поверхности. День шел своим чередом. Прошла утренняя молитва, затем завтрак, небольшой отдых, а после — чтение и разбор Священного Писания. После обеда вместо обычного богослужения провели репетицию вечернего праздничного служения. Но самым долгожданным моментом для всех членов «Исхода» оставался праздничный ужин.
Было бы несправедливо сказать, что ежедневная еда здесь была скудной или пресной, но именно в рождественский вечер всегда запекали жирных гусей с лимоном. Подавали разрезанную тушку с белым рассыпчатым рисом и тушеными овощами. На десерт приносили шоколадные капкейки или кусок рождественского торта с ванильным кремом. Вот почему этого дня в «Исходе» ждали так долго и с почти детским нетерпением.
В зале проходила репетиция вечернего богослужения. Сергей весь день сиял, как начищенный медный самовар на солнце. Сегодня вечером он должен был петь и в хоре, и в сольной программе. А еще недавно он получил письмо от своей старой подруги и уже успел рассказать об этом всем свободным ушам. Теперь каждый знал, что Сергей молится за свою подругу и хочет на ней жениться.
Селима тоже пребывала в приподнятом настроении. Два дня назад к ней приходила мать. В последнее время Селима стала относиться к ней мягче. Как-то она призналась Астрид, что всю свою жизнь злилась на мать. Ненавидела ее за трусость и слабость. Ведь если бы та была хоть немного сильнее, то непременно попыталась бы защитить и себя, и дочь от того изверга. Селима винила во всем мать и считала это справедливым. Именно поэтому она не верила ни в ее заботу, ни в любовь. Но здесь, в «Исходе», тьма в сердце медленно начала отступать. Когда трижды в день слышишь о прощении и любви, хочешь ты того или нет, но рано или поздно начинаешь об этом думать. А потом — понемногу верить.
— Мне до сих пор сложно смотреть на нее, — сказала Селима Астрид, когда они отдыхали в своей спальне. — Всю жизнь я думала, что именно родители поломали меня. Но если этому козлу я сполна отомстила, вонзив нож ему в живот, то на маму у меня еще долго была такая обида, что я задыхалась от нее.
— А сейчас? — тихо спросила Астрид.
— А сейчас…
Селима развернула коробку, упакованную в старые газеты, и высыпала на пол круглые конфеты в блестящих малиновых обертках. Это были ее любимые конфеты, и мать до сих пор приносила их ей — так же, как когда-то приносила в тюрьму.
— Сейчас я посмотрела на все иначе, — ответила Селима, протягивая Астрид пригоршню конфет. — Я начала понимать ее как женщина. Раньше я смотрела на нее только как дочь и все время судила за то, что она допустила насилие в нашем доме. Мне казалось: когда ты взрослый, у тебя есть власть остановить многие вещи. Я была уверена, что взрослый — значит сильный. Но сейчас мне столько же лет, сколько было маме тогда. И я понимаю, что сама отнюдь не сильная. Многое я уже не могу изменить — это просто не в моей власти. И еще я наконец увидела в этой истории не только свою боль. Я увидела и ее тоже. Ей было тяжелее, чем мне. У нее не было родителей, а старший брат всю жизнь издевался над ней. Ей не к кому было обратиться за поддержкой. Мне кажется, она просто смирилась с тем, как устроена ее жизнь. Перестала бороться за свою безопасность, за свое спокойствие, за саму себя. И по сей день она такая. Когда сейчас я думаю о ней, у меня даже слезы наворачиваются. Я все время думаю: а была ли она хоть когда-нибудь по-настоящему счастлива? Не повезло ей с семьей, не повезло с мужем. Да и я изрядно потрепала ей нервы… Жаль только, что я понимаю это лишь сейчас, когда у меня осталось так мало времени.
— Не говори так. Мы ведь молимся за тебя, — возразила Астрид.
— Это не поможет. Я знаю. Есть вещи, за которые уже поздно молиться. К тому же у меня нет настоящей веры в исцеление. Иногда мне кажется, что будет лучше и правильнее, если я умру. А то кто знает… Может быть, если я снова стану здоровой, то опять уйду в этот мир и начну кутить по-старому. Сейчас во мне хотя бы появилась какая-то вера. Авось она поможет мне попасть в рай после всего, что я натворила на этой земле.
Астрид молча положила руку ей на плечо и присела рядом.
— Знаешь, это мое первое Рождество, — сказала Селима, будто пытаясь уйти от тяжелого разговора. — Раньше я его никогда не отмечала.
— И у меня тоже.
— Завтра я проведу весь день дома с мамой. Я уже отпросилась, и меня отпустили.
— Здорово. Я рада за тебя.
— А ты? Не хочешь выйти за ворота «Исхода» хотя бы на день?
— Нет. Пока не хочу. Я еще не готова. Да и некуда мне идти. А здесь я хотя бы ближе к дочери.
— Танька у тебя молодец. Большое сердце у девчонки, — довольно сказала Селима. — Вообще это приятно, когда тебя любят.
— Угу.
— Наш садовник, кажется, тоже в тебя влюблен, — хитро улыбнулась Селима.
Астрид сразу напряглась.
— С чего ты это взяла?
— Да брось. Это уже все заметили. Он постоянно смотрит на тебя, глазами ищет. Все время старается быть рядом. Мы же взрослые люди. Чего ходить вокруг да около?
— Селима, — резко остановила ее Астрид, — мне неприятен этот разговор.
Селима лишь пожала плечами.
— Как знаешь, — сказала она. — Просто ты еще молодая женщина. У тебя уже есть взрослая дочь, и ты могла бы еще попытаться построить свое счастье.
— Уже нет. Ты же знаешь, что я тоже больна.
— Да брось. Люди с ВИЧ иногда доживают до глубокой старости. Посмотри хотя бы на нашу Марию. Вон какая женщина: бойкая, сильная, вся так и пышет здоровьем.
— У нее ВИЧ? — удивилась Астрид.
— Ты что, с луны свалилась? Хотя если ты во время каждого перерыва сидишь одна на своей лавочке, то, конечно, ничего знать не будешь. Тут у многих такой диагноз, как у тебя, и люди не сдаются. Они молятся, строят планы, живут дальше и вообще не собираются умирать. А ты вот уже…
В эту секунду в дверь постучали, и чей-то голос объявил, что пора идти на обеденное служение. Они умолкли и переглянулись. Пора — значит, пора. Две худые фигуры поднялись на ноги, запахнулись в огромные пуховики, неспешно вышли за порог и заковыляли по узкому коридору. Привычный распорядок уже давно стал частью их самих, въелся в тело и мысли, как нечто неизбежное и постоянное.
Так и прошел весь день — без особых происшествий и тревог. Повсюду звучали рождественские гимны, в столовой гремела посуда, кто-то смеялся, кто-то переговаривался вполголоса, а по коридорам тянулся запах выпечки и горячего чая с корицей. После обеда Астрид снова сидела на мокрой скамье, подложив под себя пеструю нейлоновую ткань, расшитую тонким кружевом, а Савелий расчищал дорожки от снега.
Когда Савелий, опираясь на свою широкую лопату, приблизился к скамье, Астрид даже не повернула головы. Она упрямо игнорировала и его присутствие, и просьбу чуть приподнять ноги, чтобы он мог убрать снег под скамьей. Было заметно, что они обменялись несколькими колкими фразами, и Савелий, так и не дождавшись, пока она выполнит его просьбу, с раздражением скользнул лопатой мимо ее ног, намеренно засыпав ступни сухим колючим снегом. После этого он молча двинулся дальше по аллее. Астрид же еще долго смотрела ему вслед с едва сдерживаемым презрением, не стряхивая снег и оставив ноги погруженными в белую рыхлую муфту.
За этой сценой из окна административного корпуса наблюдали Игорь и Мария. Они молча следили за тем, как эти двое снова ссорятся и язвят друг другу. Их голоса не долетали до окна, но по резким движениям Савелия и по холодному, напряженному лицу Астрид было видно: еще немного — и они снова начнут осыпать друг друга взаимными оскорблениями.
— Как дети, ей-богу, — фыркнул Игорь, не отводя взгляда от окна.
— Да пусть грызутся. Тебе-то что? — Мария равнодушно пожала плечами.
— Да мне, в общем, без разницы. Просто смотреть смешно. Два взрослых человека, а ведут себя так, будто им по пятнадцать. Им бы один раз нормально поговорить — и половина этой злости сама собой бы ушла. Савелий-то готов прошлое оставить позади, а вот Астрид… — Игорь задумчиво покачал головой.
— Ты чего это? — Мария резко повернулась к нему. — Только не говори, что решил их сводить.
— Господи, Мария, ну не начинай. Я похож на старую тетку из брачного агентства?— поморщился Игорь. — Просто видно же: оба живые еще. Не выгорели до конца. Люди так друг на друга не реагируют, когда им все равно.
— А тебе откуда знать, кто там на кого как реагирует? — прищурилась она.
— Да потому что я не слепой. И потому что сам когда-то так же бесился, — усмехнулся Игорь. — Когда человек тебе безразличен, ты на него не смотришь с такой яростью. Ты его просто вычеркиваешь — и все.
Мария недовольно поджала губы.
— Игорь, даже не вздумай лезть в это. У них обоих голова покалеченная. Особенно у нее.
— А у кого здесь она целая? — спокойно бросил он. — Ты будто забыла, кого мы тут собираем. У нас половина дома после тюрем, ломок, кладбищ и психушек. И ничего, живут как-то.
— Вот именно — как-то, — отрезала Мария.
— Слушай, ну что ты сразу ощетинилась? Я же не предлагаю им завтра под венец идти. Просто… жалко их обоих. Они же поодиночке себя доедят.
— Игорь, — медленно произнесла Мария, — ты иногда начинаешь думать, что можешь всех спасти, устроить жизни, но это не твоя забота.
— А ты иногда делаешь вид, будто никому вообще ничего не нужно, кроме молитвы и гречки по расписанию.
Мария возмущенно вскинула брови.
— Я смотрю, ты сегодня решил остаться без праздничного ужина.
— Ну вот, началось, — тяжело выдохнул Игорь и потер ладонью лицо. — Чуть что — сразу угрозы едой. Очень духовно.
Мария раздраженно заморгала, сняла очки и аккуратно убрала их в мягкий футляр.
— Нет, ну вы только посмотрите на него. Пойду сейчас всем скажу, что пастор Игорь сегодня решил провести вечер в посте и молитве. Из любви к ближнему отказался от своего гуся. Пусть люди знают, какой ты у нас святой.
Она решительно зашагала по коридору. Улыбка мгновенно слетела с лица Игоря.
— Мария, даже не думай! — выкрикнул он, бросаясь за ней следом. — Я этого гуся весь год ждал. И заслужил между прочим.
— Поздно, пастор. Господь уже положил мне на сердце твоего гуся.
— Ну и пожалуйста! — простонал Игорь. — Я тогда на кухне скажу, чтоб мне другого положили. И желательно самого жирного. Я вообще весь день ради этого ужина держался.

---

Перед ужином к Астрид подошла Селима. Плечи ее были слегка ссутулены, а в глазах читались растерянность и какое-то детское недоумение, будто она до сих пор не могла поверить в случившееся.
— Привет, — сказала Селима, присаживаясь рядом. — Ты скоро уже дырку на этой скамье высидишь.
Астрид ничего не ответила.
— Снега-то сколько навалило, — продолжала Селима, как всегда без особой нужды заполняя тишину словами. — Я тут, знаешь… пришла тебе кое-что показать.
Она начала копаться в глубоких карманах пуховика. Захрустела бумага, затрещал картон, зашелестела мягкая пузырчатая пленка.
— Смотри, что мне сегодня подарили, — сказала Селима и осторожно протянула Астрид совершенно новый цифровой фотоаппарат.
Астрид бережно взяла его в руки и долго рассматривала, словно боялась случайно повредить такую дорогую вещь.
— Мама принесла. Сказала, какая-то дальняя родственница из Москвы зачем-то прислала.
— Как это? — наконец вымолвила Астрид. — Просто взяла и отправила?
— Ага. Сказала, вдруг захотелось сделать мне подарок на Новый год. Я эту родственницу вообще никогда в жизни не видела, а она мне вон что прислала.
Астрид задумчиво провела пальцем по гладкому корпусу фотоаппарата.
— Значит, Бог все-таки существует, — тихо сказала она. — И, может быть, Он действительно любящий. Кто Его знает.
Селима тяжело выдохнула и откинулась на деревянную спинку скамьи.
— Самое время просить у Него прощения, — с насмешливой серьезностью заметила Астрид.
Селима тут же вскинула голову.
— Эй там наверху! Ты вообще красавчик! — громко крикнула она в серое зимнее небо.
— О нет… — простонала Астрид. — Опять начинается этот цирк.
— А ты молчи. Я вообще не с тобой разговариваю, — отмахнулась Селима. — Короче, спасибо Тебе за подарок. Я еще не очень умею молиться, но благодарность мою Ты уж как-нибудь прими. И… давай, что ли, мириться.
— Селима, ты совсем уже с ума сошла…
— Между прочим, тебе тоже не мешало бы с Ним помириться. А то кто Его знает. Вдруг обидчивый.
— Мы с Ним не ссорились, — сухо ответила Астрид. — И вообще, хватит. Посмотри на нас со стороны. Две тронутые на всю голову тетки разговаривают с небом.
Она решительно поднялась, стряхнула снег с обуви и заковыляла по вычищенной тропинке в сторону молитвенного зала. Селима громко расхохоталась ей вслед, подняла над головой новый фотоаппарат и еще раз во весь голос поблагодарила тучи над головой.
Наступил долгожданный ужин. Столы расставили большим кругом. Это был единственный праздник в году, когда не существовало ни женской, ни мужской половины. Все сидели вместе — как одна большая, потрепанная жизнью семья. По столовой растекался густой аромат специй и горячего мяса. Золотистая кожица запеченного гуся поблескивала жиром и приятно щекотала обоняние всех собравшихся. Игорь, конечно же, сумел вымолить прощение у Марии, так что его вынужденный «пост» был благополучно отменен.
Стол в этот вечер накрыли по-настоящему щедро, с редкой для «Исхода» праздничной роскошью. Напротив каждого стула лежали начищенные до зеркального блеска приборы, а на больших тарелках дымились увесистые куски гуся, только что вынутого из духовки. Под румяной, натертой специями кожицей поблескивал горячий сок. Рядом аккуратной горкой лежал рассыпчатый белый рис, а яркие ломтики помидоров и кудрявые листья салата добавляли столу почти домашнего уюта. По всей столовой тянулся густой аромат запеченного мяса, перца, чеснока и свежей выпечки. На десерт подали щедрые куски медового торта, обсыпанные бисквитной крошкой и дроблеными орехами. И каким же теплым, светлым оказался этот ужин. На лицах собравшихся читалась такая искренняя радость, будто на несколько часов люди сумели забыть обо всем, что обычно камнем лежало у них внутри: о болезнях, страхах, ломках, потерях и искалеченном прошлом. Даже Савелий, обычно мрачный и угрюмый, выглядел сегодня заметно расслабленнее, а суровые складки на его лице словно немного разгладились.
Наконец все расселись по местам, взялись за руки и склонили головы для короткой благодарственной молитвы. В столовой стало непривычно тихо. Только где-то на кухне звякнула посуда да тихо потрескивали старые батареи. Селима, конечно же, не выдержала и еще во время молитвы хитро приоткрыла один глаз. Исподлобья она сначала посмотрела на свою тарелку, а потом осторожно покосилась на порцию сидящей рядом Астрид. И чем дольше она разглядывала огромный кусок гусятины на тарелке худой Астрид, тем сильнее ей казалось, что тут явно произошла какая-то несправедливость.
Молитва закончилась дружным:
— Аминь!
И все тут же приступили к самому приятному. Столовая быстро наполнилась оживленным гулом голосов, звоном вилок и приглушенным смехом. Вкусная еда всегда становится еще лучше, когда рядом сидит хороший собеседник. И именно этим вечером Астрид особенно «повезло». Справа от нее сидела Селима и без остановки трещала о том, какой невероятный грибной суп готовила ее бабушка. Астрид искренне не понимала, как вообще можно во время еды так подробно обсуждать другую еду. Она хотела спокойно наслаждаться сочной птицей, которую не ела уже много лет, но рядом без конца звучало, сколько нужно соли для грибов и какой жирности сливки лучше подходят для соуса. Впрочем, настроение у Астрид сегодня было слишком хорошим, чтобы обрывать свою болтливую соседку. Она даже иногда делала очень заинтересованное лицо и кивала в особенно эмоциональных местах рассказа.
Слева от нее сидел Сергей. Он тоже непрерывно болтал — правда, о чем-то своем. Савелий, устроившийся рядом с ним, время от времени только покачивал головой, почти не слушая его и не отвлекаясь от куда более важного занятия — уничтожения гусиной ножки. Аппетит у Савелия всегда был отменный, ел он с настоящим удовольствием и без всякого стеснения. И этот праздничный ужин был тому самым наглядным подтверждением.
— А она мне, значит, отвечает, — оживленно рассказывал Сергей, размахивая вилкой, — «Ты, кажется, в той же школе учился, что и я». Я присмотрелся — мать честная, да это же Дашка из параллельного класса! Я еще тогда, вот таким вот шкетом, — он отмерил ладонью над столом сантиметров тридцать, — по уши в нее втрескался. Первая любовь моя была. И самое смешное — она тоже все помнит.
Сергей уже раскраснелся от еды, воспоминаний и собственного восторга.
— Я когда ее снова увидел, меня будто волной накрыло. Все старое разом поднялось: и голос ее, и косички эти дурацкие, и как я ей портфель таскал зимой… Короче, пригласил ее на свидание. Волновался, как пацан сопливый. Сижу перед ней, сердце колотится, руки трясутся. А она сидит спокойная такая, чай помешивает. Я ей тут про чувства, про судьбу, про то, что всю жизнь забыть ее не мог, а она вдруг говорит: «Ты знаешь, сахар подешевел?»
Сергей расхохотался.
— Я сначала вообще не понял, к чему это. А она дальше: «Меня это так радует. Столько варенья на зиму теперь можно закатать». Вот такая женщина мне досталась. Я ей — про любовь, а она мне — про сахар и банки.
Савелий негромко хмыкнул, продолжая разбирать гусиную ножку.
— Потом до меня дошло, что это она меня так к себе на дачу приглашает. Ну я и поперся. Стоял там потом в фартуке, как идиот, клубнику мыл и банки стерилизовал. Но, знаешь… — Сергей вдруг улыбнулся уже тише и теплее, — хорошо было. По-настоящему хорошо. Спокойно как-то. Душа отдыхала рядом с ней.
Он ненадолго замолчал.
— Пока я не спился окончательно… Потом она переехала. И больше десяти лет мы вообще не виделись. А теперь вот списались снова. И знаешь что? Как только выберусь отсюда и окончательно встану на ноги — сразу к ней поеду. Хватит уже бегать от жизни. Сделаю ей предложение. Будем вместе варенье катать до старости.
Сергей ткнул Савелия локтем в бок.
— Кстати, ты не знаешь, сахар сейчас сильно подорожал?
Савелий поднял глаза от тарелки.
— На рубль семьдесят.
— Ты откуда знаешь?
— Клубнику в огороде посадил, — невозмутимо ответил Савелий. — Тоже варенье варить будем.
Сергей громко заржал и снова толкнул его локтем. И к удивлению всех, Савелий даже улыбнулся в ответ — коротко, криво, но совершенно по-настоящему. Однако в следующую секунду лица у обоих вытянулись. Тонкая женская рука медленно перекинулась через стол прямо над тарелкой Сергея и невозмутимо ухватилась за край десертной тарелочки Савелия. Несколько секунд мужчины молча наблюдали, как огромный кусок медовика, густо промазанного кремом, плавно заскользил по скатерти, будто маленькая лодка по тихой воде. Когда десерт благополучно приплыл к Астрид, та совершенно спокойно взяла ложку и погрузила ее в мягкие медовые слои. Торт послушно прогнулся под нажимом. Не говоря ни слова, Астрид отправила большой кусок себе в рот и с абсолютно невозмутимым видом начала жевать. Сергей моргнул.
— Э-э… мадам, — осторожно начал он, — вообще-то у вас есть свой десерт.
— Был, — спокойно ответила Астрид, снова вонзая ложку в медовик. — Я его уже съела.
Савелий медленно надулся, как раздраженный снегирь. Было видно, что внутри у него уже поднимается привычная вспышка злости. Он даже открыл рот, собираясь что-то рявкнуть, но Астрид раньше него равнодушно бросила:
— Там орехи.
Савелий тут же замолчал. Астрид, будто вообще ничего особенного не произошло, отвернулась к ошарашенной Селиме:
— Так что там дальше? Чеснок в грибы когда добавлять?
— Подождите… — Сергей все еще пытался осмыслить происходящее. — Я что-то вообще не понял сейчас.
— Да оставь ты, — сухо бросил Савелий и запил еду соком. — Пусть ест.
— Сава, ну это же натуральный грабеж среди бела дня! Ты что, вот так это спустишь?
— Да кто ее знает, что у нее в башке творится, — грубо отрезал Савелий, не глядя на Астрид.
Сергей покачал головой и подвинул к нему свою тарелку.
— Тогда половину моего бери.
— Не надо.
— Почему?
Савелий помолчал секунду, потом нехотя буркнул:
— Там тоже орехи.