Лучезарный ангел Житомирский Волчек

Ссылка на мою авторскую страницу Стихи.ру:
https://stihi.ru/avtor/muzyka82?ysclid=mp4az6r2h4536546416

Я смотрела войну глазами человека, который её выигрывал не пулей.
В большом, почти пустом зале «Рокоссовский» шёл фильм «Враг номер три». И пока на экране возникали чёрно-белые лица сороковых, я вдруг почувствовала, как сердце начало сдавать ритм. Где-то там, в прошлом веке, жил художник Александр Житомирский. В то время, когда мир превратился в пепел и крик, он сидел за кульманом и карандашом доказывал, что войну можно остановить не только танком.

Его оружием была кисть. Поле боя — лист бумаги.

Он делал листовки. Тысячи, миллионы листовок, которые с самолётов летели прямо в окопы к тем, кого он должен был ненавидеть. Но Житомирский — художник, который даже во враге хотел разглядеть человека. Тот самый человек, чьё имя Геббельс внёс в личный список под номером три — сразу после Эренбурга и Левитана, с чудовищной пометкой: «Найти и повесить». Потому что его рисунки были страшнее бомб. Они отнимали у фашистов веру в свою правду.
Я сидела, затаив дыхание, и ловила себя на мысли, что забываю моргать. Кадры военной хроники, лицо художника, строчки его писем… Всё это сжимало грудную клетку так, что не хватало воздуха. И в какой-то момент я почувствовала, что плачу. Не от жалости. От изумления. Как можно в аду сохранить способность думать о спасении того, кто пришёл тебя убить? Это не просто подвиг. Это святость.
А потом был другой зал, другой свет. И фильм о Галине Волчек.
Здесь война была другой — внутренней, театральной, но не менее ожесточённой. Волчек искала интонацию. То самое слово, жест, паузу, которые превращают спектакль в откровение. И глядя на кадры, где она, уже легендарная, репетирует с актёрами, я вдруг поняла: она делала то же самое, что и тот художник в сорок первом. Она возвращала людям человеческое лицо. Не позволяла душе очерстветь даже тогда, когда вокруг — цинизм, суета и пустота.
«Современник» для неё был не театром. Домом. Алёна Бабенко, Иван Стебунов, Виктор Тульчинский на экране говорили о ней с такой болью и такой любовью, что становилось ясно: это не просто режиссёр. Это мать. Которая учила главному — слышать другого.
И вот я сижу в темноте, и у меня в голове не укладываются два этих фильма. Один — про войну, другой — про сцену. А чувство после них одно.
Они оба — про невозможную любовь. Про то, как творить свет, когда кажется, что вокруг одна тьма. Про то, как оставаться человеком, когда всё толкает тебя к ненависти.
Я вышла из кинотеатра «Поклонка» и долго стояла в вестибюле, просто чтобы прийти в себя. Мимо проходили другие зрители, и я поймала себя на мысли, что смотрю на них иначе. Как будто мы все стали чуть ближе. Чуть добрее.
Вот зачем нужны такие фестивали, как «Лучезарный Ангел». Они не развлекают. Они лечат. И тихо, но твёрдо напоминают: свет всегда есть. Даже когда его совсем не видно.