Собственный поэтический крах как путь к величию

На Фарутаге поздние тексты поэта были встречены так, как встречают явление новой звезды: сначала с недоверием, потом с толкованиями, затем с обрядами, и наконец с той опасной формой любви, при которой уже никто не желает знать, что именно полюбил.

Старшие чтецы, пережившие расцвет его ранней славы, говорили, что в новых песнях он стал «темнее и выше».
Они собирались в прохладных залах резонансного камня и читали вслух строки, в которых он оставлял намеренные надломы, смысловые провалы, образные несовместимости, — и именно эти трещины принимали за вершину мастерства.
Один утверждал, что поэт наконец научился показывать не вещи, а их предельные судьбы.
Другой писал, что язык у него достиг такой зрелости, при которой уже не обязан быть понятным, ибо истинно великое не нисходит к пониманию, а возводит к себе.
И никто не замечал, что в этих похвалах уже содержится первое недоразумение: они принимали свидетельство о крахе за новый эстетический метод.

Молодые поэты были поражены еще сильнее.
Они не столько читали его, сколько заболевали им.
Его сбои начали подражательно воспроизводить в школах звездной риторики.
Там, где он разрывал фразу от отчаяния, они разрывали ее ради эффекта.
Там, где он ставил рядом несоединимые образы, потому что всякая связность казалась ему ложью, они делали то же самое как знак принадлежности к новой утонченности.
На Фарутаге возникло целое поколение подражателей, уверенных, что приблизиться к тайне можно, если достаточно искусно нарушать порядок речи.
Так его поражение стало школой, а его рана — орнаментом  в новой поэзии.

Особенно трогательна и страшна была реакция простых слушателей, тех, кто не писал трактатов и не спорил о судьбе поэтических форм.
Они просто плакали.
Его поздние чтения собирали толпы в амфитеатрах, обращенных к пылевым приливам, и, когда он доходил до мест, где сам слышал лишь предательство, по рядам проходила дрожь.
Матери прижимали к себе детей.
Старики закрывали глаза, как во время древних поминальных песен.
Влюбленные после чтений долго молчали, потому что им казалось, будто их чувство внезапно стало больше их самих.
Люди говорили: он открыл в нас такую глубину, о которой мы не знали.
Но  сам поэт знал другое: это была не глубина иного мира, а глубина их собственной способности населять красотой то, чего они не могут вынести как непостижимое.

Были и толкователи священного склада.
Они объявили, что поздние тексты знаменуют не кризис формы, а прикосновение к допонятийной  полноте бытия.
В храмах отраженного света отдельные фрагменты его песен начали читать как литургические формулы.
Не потому, что их понимали, а потому, что именно неполная понятность казалась знаком высшей истины.
Некоторые жрецы утверждали даже, что подлинный смысл позднего поэта не должен быть раскрыт до конца, иначе он утратит свою благодатную силу.
Так его честное бессилие было обращено в таинство, а его невозможность сказать — в предмет культа.

Ученые Фарутага, более осторожные, пытались разложить поздние тексты на структуры.
Они строили схемы повторов, карты смысловых смещений, таблицы образных инверсий. Они замечали, как часто у него появляются мотивы обратимого времени, плачущего расстояния, имен, предшествующих вещам, памяти о несвершившемся.
Некоторые даже подошли опасно близко к истине и написали, что перед ними не расширение поэтического языка, а опыт встречи с порядком, где само различие между означающим и означаемым становится неустойчивым.
Но и они в конце концов возвращали это открытие в рамки науки, делая из его бедствия объект знания.
То, что должно было разрушить уверенность в выразимости, превращалось у них в еще одну область исследований

Самыми верными, быть может, были немногие читатели, которые после его поздних текстов испытывали не восторг, а беспокойство.
Они не могли объяснить, что именно с ними происходит.
Им казалось, что строки не сообщают мысль, а слегка смещают внутренний порядок восприятия.
После чтения такие люди хуже спали, дольше смотрели на знакомые вещи, иногда прерывали фразу на середине, словно обычный язык внезапно начинал казаться им слишком грубым орудием.
Они не основали школ, не написали трактатов, не возвели поэта в культ.
Они просто ходили по улицам Фарутага с чувством, что мир чуть-чуть покрылся мелкими трещинами по всему небосводу.
Если кто и услышал в его шедевре не победу, а катастрофу, то именно они — но именно они меньше всех умели об этом что то вразумительное сказать...

И все же общая реакция мира была торжественной.
Его поздние книги переписывали на светочувствительные пластины, хранили в архивах созвездных домов, дарили при обрядах совершеннолетия, цитировали на похоронах и при заключении союзов между городами.
Отдельные строки стали крылатыми афоризмами, хотя он бы ужаснулся, узнав, как легко они вошли в повседневную речь.
То, что было написано на пределе несообщаемого, стало украшать повседневность. То, что выросло из муки несоответствия, служило теперь для утешения, возвышения, праздничной скорби и благородного самоуглубления.
Мир принял его поздние тексты с благодарностью именно потому, что сумел не услышать в них самого главного...

В этом и заключалась последняя, почти невыносимая ирония его судьбы.
Чем сильнее читатели были потрясены, тем яснее становилось, что они потрясены не тем.
Чем глубже казалось их понимание, тем безнадежнее обнаруживалось недоразумение. Они любили в его поздних песнях ту форму, которую приняла утрата, и не могли полюбить саму утрату, потому что она не подлежит любви, пока остается собой.
Так Фарутаг ответил на его величайшее поражение восторгом, благодарностью и бессмертием — то есть всеми теми дарами, которые для поэта обернулись окончательным доказательством его краха, как великого поэта.