Писатель Сергей Николаевич

(Рассказ)

Аудиоформат: https://cloud.mail.ru/public/rjrC/gooW8mv6e


Аннотация: «Писатель Сергей Николаевич» — современный рассказ в традиции Василия Шукшина: одновременно смешной и печальный, о графомании, интернет-славе, одиночестве и мучительном человеческом желании оставить после себя хоть какое-то слово.
________________________________________

В две тысячи одиннадцатом мне позвонил старый знакомый.
— Максим? Это Миша.
Я не сразу понял, кто такой Миша. Потом вспомнил: Сергей Николаевич Коваленко. Мы познакомились ещё в девяносто первом, когда поступали в ТашГУ. Я — на филфак, он — на философский. Мне тогда казалось, что Миша - так он представился мне тогда - очень хочет выглядеть умным. Именно не быть, а выглядеть. Он всё время говорил про Ницше, про кризис цивилизации, про «внутреннюю свободу личности», хотя сам путался в именах философов.
На экзаменах он провалился. Помню, как после объявления результатов мы сидели возле корпуса под чинарой. Жара стояла страшная, асфальт плавился.
— Таких, как я, система всегда давит, — сказал он тогда. Я ответил: — Ты просто не подготовился. Он посмотрел на меня с такой обидой, будто я предал его лично.
Потом жизнь нас развела. Я преподавал английский, позже занялся курсами. А Миша всё время где-то перебивался: сторож, диспетчер, охранник. И вот теперь, спустя почти двадцать лет, он снова появился.
— Максим, — сказал он в трубку торжественно, — мне нужно показать тебе одну вещь. Как филолог филологу.
Встретились вечером у него на проспекте академика Абдуллаева. Те же старые пятиэтажки, бельё во дворе, запах жареного лука из форточек. Миша встретил меня у подъезда в чёрной водолазке, несмотря на июньскую жару.
— У творческого человека свой температурный режим, — объяснил он.
Поднялись к нему. Квартира была маленькая, душная: ковёр на стене, сервант, старенький ноутбук, тетради на столе. Сожительница Люба поставила чайник и тихо сказала: — Сережа опять всю ночь писал. Он сразу расправил плечи: — Работаю над прозой. — Потом сел к ноутбуку и торжественно повернул экран. Сверху была фотография: Миша в полумраке у окна. Под ней: «Сергей Аленков. Современная психологическая проза». — Это псевдоним, — пояснил он.
Я кивнул. Он открыл рассказ и начал читать:
— «Ночь смотрела на человечество пустыми глазами Бога…» Читал долго, с выражением. У него всё время: стонал асфальт, плакала вселенная, луна понимала одиночество человека. А люди в рассказе говорили так, будто выступали на философском конгрессе. Когда он закончил, стало тихо.
— Ну? — спросил он. Я осторожно сказал: — Миш… у тебя люди не разговаривают как люди.
Он нахмурился:
— Это интеллектуальная проза.
— Да нет. Просто живого нет.
Люба быстро посмотрела на меня и отвела глаза. Миша закрыл ноутбук.
— Не всем дано понимать серьёзную литературу, — сказал он холодно.
После этого мы почти месяц не виделись. А потом я случайно наткнулся в интернете на его страницу. Миша выкладывал свои рассказы и ругал известных писателей. Особенно почему-то Габриэля Гарсиа Маркеса. Он писал: «Да кто ж так пишет вообще? Дождь и дождь без конца. Где жизнь? Где правда? Аффтар нагородил символов — и все делают вид, что понимают». И ведь люди в комментариях соглашались: «Давно это чувствовала», «Спасибо, что говорите честно», «Вы сильнее многих классиков». Мишу это опьяняло.
Однажды я снова приехал к нему. Он сидел на кухне с трубкой, хотя раньше курил только сигареты. На столе лежала толстая тетрадь с надписью: «Роман».
— Настоящая литература должна быть выше быта, — сказал он.
Люба тихо поставила жареную картошку на стол:
— А мне старые его рассказы больше нравились.
Миша насторожился:
— Какие старые?
— Ну… где про людей было. Про двор ваш. Про соседа с собакой.
Он медленно положил вилку:
— Это ранние вещи. — Потом посмотрел на меня: — Максим тоже считает, что я должен писать попроще.
— Я считаю, что человек должен быть живой, — сказал я.
Он усмехнулся:
— Вас, филологов, всегда пугает новое.
Я тогда не выдержал.
— Новое тут ни при чём. Ты не людей пишешь, Миш. Ты пишешь представление о том, как должен выглядеть умный текст.
Он побледнел.
— То есть я бездарность?
— Я этого не говорил.
— Но подумал.
Люба замерла у плиты. А Миша вдруг со всей силы ударил ладонью по столу:
— Да кто вы все такие вообще?! Настоящих писателей всегда травили!
Я встал. Он стоял посреди кухни — толстый, потный, с трубкой, в этой нелепой водолазке среди тетрадей и распечаток — и смотрел на меня с такой старой, знакомой обидой, будто опять провалился в университет.
— Миш, — сказал я уже у двери, — литература — это когда человека видно. Он ничего не ответил. Только отвернулся к окну.
Зимой я снова зашёл к нему. Без звонка. Дверь открыла Люба: «Проходи… Он дома». Миша сидел на кухне в старом свитере, без водолазки. Перед ним лежал распечатанный рассказ какого-то неизвестного автора.
— Читай, — сказал он.
Я прочитал. Простой рассказ: старик после смерти жены по привычке продолжал покупать в автобусе второй билет. Ничего особенного. Никаких красивых фраз. Но люди там были живые. Я поднял глаза. Миша смотрел в стол.
— Самое поганое знаешь что? — спросил он тихо.
— Что? — Там ведь ничего сложного нет. — Он помолчал, потом вдруг добавил: — А я всё это время лажу писал.
Люба застыла в дверях. Я не нашёлся что ответить. Миша встал, подошёл к ноутбуку и открыл свою страницу. Там снова висела фотография в водолазке и подпись: «Сергей Аленков».
Он долго, неподвижно смотрел на экран. Без слов. Без позы. Потом протянул руку и молча нажал кнопку удаления. И всё.


Черновик

Аудиоформат: https://cloud.mail.ru/public/AVbP/9dtcFVWCn


Я знаю Сергея Николаевича Коваленко почти двадцать лет, хотя до сих пор называю его Мишей. Почему он тогда представился именно Мишей — не Сергеем, не Серёгой — я так и не понял. Может, хотел казаться проще. Хотя проще него тогда, кажется, никого и не было.
Познакомились мы летом девяносто первого возле ТашГУ. Стояла такая жара, что воздух дрожал над асфальтом, а люди говорили так, будто каждое слово требует усилия. Мы оба были абитуриентами: я — на филфак, он — на философский. Миша сразу запомнился тем, что очень хотел выглядеть человеком с глубиной. Он произносил слова вроде «экзистенция» и «смысл бытия» так, будто они принадлежали ему по праву рождения.
— Человек обязан мыслить масштабно, — говорил он тогда. И это звучало не как мысль, а как желание мыслить.
На экзаменах я прошёл. Он — нет. Когда он вышел из аудитории, у него было лицо человека, которому отказала не комиссия, а сама судьба.
— Там всё решено заранее, — сказал он и добавил: — Таких, как я, не любят.
Тогда я впервые почувствовал в нём то, что потом будет расти годами: убеждённость, что жизнь ему что-то должна.
После этого мы виделись редко. Он работал где придётся — сторожем, охранником, диспетчером. Всегда с ощущением временности, будто он просто ждёт настоящую жизнь. И однажды он позвонил:
— Максим, — сказал он, — мне нужно показать тебе одну вещь. Как филолог филологу.
Он жил на напротив ТуркВО, в обычной хрущёвке. Люба открыла дверь первой — усталая, тихая женщина с тем выражением лица, которое бывает у людей, давно живущих рядом с чужими несбывшимися планами. Миша встретил меня в комнате. Он заметно постарел, но в нём появилось что-то новое — напряжённая важность. На нём была чёрная водолазка. В июньскую жару.
— Творческий человек живёт по своим законам, — сказал он, заметив мой взгляд. Он показал ноутбук: — Я теперь пишу.
Я ожидал обычных рассказов, но увидел нечто другое: не текст, а позу текста. Фразы были тяжёлые, как будто каждое предложение пыталось доказать своё право на существование: «Ночь смотрела на человечество пустыми глазами Бога», «Человек — это лестница в самого себя». Он читал это вслух с торжеством. Люба молча поставила чай и вышла.
Когда он закончил, я сказал осторожно:
— Миш… у тебя люди не разговаривают как люди.
Он посмотрел на меня так, будто я не понял чего-то элементарного:
— Это не разговорная проза. Это уровень смысла.
И в этой фразе уже было всё.
Через несколько недель я снова заехал к нему. Всё изменилось не внешне — внешне была та же хрущёвка, тот же чайник, тот же стол. Но он говорил уже иначе — как человек, который считает себя писателем. Он показал страницу в интернете: — Меня читают.
Несколько десятков человек писали под его текстами: «Гениально», «Это глубоко», «Вы настоящий писатель». Я посмотрел и понял: дело не в количестве людей. Дело в том, что они подтверждали его версию о себе. С этого момента он перестал писать «рассказы». Он начал писать приговоры литературе: «Маркес — это дождь без жизни. Коэльо — пустая притча. Хемингуэй — примитив». Он говорил это с уверенностью человека, который наконец получил право судить мир.
Я пытался возражать:
— Миш, ты не читаешь текст. Ты читаешь своё раздражение.
Он усмехался:
— Ты просто не понимаешь интеллектуальную прозу.
И тогда я сказал:
— Ты не книги читал, Миш. Ты цитаты читал.
После этого он замолчал. Но не задумался — обиделся.
Последний раз я увидел его поздно осенью. Он позвонил сам: «Зайди».
Он сидел на кухне без своей показной позы. Без водолазки. Без важности. Перед ним лежала распечатка чужого рассказа — простого, почти бедного по языку. Он дал мне прочитать. Там был старик, который по привычке покупал второй билет после смерти жены. Никаких метафор, никакой «вселенной», никакого пафоса. Просто жизнь.
Я дочитал и сказал:
— Хороший текст. Он кивнул и долго молчал, потом спросил:
— А знаешь, что самое странное? Там ведь ничего особенного нет.
— Там есть люди, — ответил я.
Он медленно поднял взгляд. И впервые за всё время в нём не было ни обиды, ни позы, ни уверенности. Только усталость.
— Я тоже раньше про людей писал, — сказал он тихо. — Потом решил, что этого мало. — Он усмехался: — Ошибся, да?
Я не ответил.
Он встал, прошёлся по кухне, потом сел обратно и выключил компьютер.
— Они даже сейчас не понимают, — сказал он. И впервые это прозвучало не как обвинение миру, а как приговор себе.
Через несколько дней он удалил страницу — без объявления, без объяснений. Просто исчез из интернета. Люба сказала:
— Ночью сидел, всё нажимал… потом лёг и уснул. И всё.
Весной я встретил его у рынка. Он нёс пакет с хлебом и картошкой — обычный человек, без роли. Мы остановились.
— Ну как ты? — спросил я.
Он пожал плечами:
— Нормально.
После паузы я спросил:
— Пишешь?
Он усмехался:
— Да нет… всё уже написано вроде.
И пошёл дальше. А я остался стоять и думать, что самое страшное в таких людях не то, что они не стали писателями. А то, что они однажды поверили, что уже ими стали.