Писатель Сергей Николаевич

(Рассказ)

Аудиоформат: https://cloud.mail.ru/public/AVbP/9dtcFVWCn


Я знаю Сергея Николаевича Коваленко почти двадцать лет, хотя до сих пор называю его Мишей. Почему он тогда представился именно Мишей — не Сергеем, не Серёгой — я так и не понял. Может, хотел казаться проще. Хотя проще него тогда, кажется, никого и не было.
Познакомились мы летом девяносто четвёртого возле ТашГУ. Стояла такая жара, что воздух дрожал над асфальтом, а люди говорили так, будто каждое слово требует усилия. Мы оба были абитуриентами: я — на филфак, он — на философский. Миша сразу запомнился тем, что очень хотел выглядеть человеком с глубиной. Он произносил слова вроде «экзистенция» и «смысл бытия» так, будто они принадлежали ему по праву рождения.
— Человек обязан мыслить масштабно, — говорил он тогда. И это звучало не как мысль, а как желание мыслить.
На экзаменах я прошёл. Он — нет. Когда он вышел из аудитории, у него было лицо человека, которому отказала не комиссия, а сама судьба.
— Там всё решено заранее, — сказал он и добавил: — Таких, как я, не любят.
Тогда я впервые почувствовал в нём то, что потом будет расти годами: убеждённость, что жизнь ему что-то должна.
После этого мы виделись редко. Он работал где придётся — сторожем, охранником, диспетчером. Всегда с ощущением временности, будто он просто ждёт настоящую жизнь. И однажды он позвонил:
— Максим, — сказал он, — мне нужно показать тебе одну вещь. Как филолог филологу.
Он жил на напротив ТуркВО, в обычной хрущёвке. Люба открыла дверь первой — усталая, тихая женщина с тем выражением лица, которое бывает у людей, давно живущих рядом с чужими несбывшимися планами. Миша встретил меня в комнате. Он заметно постарел, но в нём появилось что-то новое — напряжённая важность. На нём была чёрная водолазка. В июньскую жару.
— Творческий человек живёт по своим законам, — сказал он, заметив мой взгляд. Он показал ноутбук: — Я теперь пишу.
Я ожидал обычных рассказов, но увидел нечто другое: не текст, а позу текста. Фразы были тяжёлые, как будто каждое предложение пыталось доказать своё право на существование: «Ночь смотрела на человечество пустыми глазами Бога», «Человек — это лестница в самого себя». Он читал это вслух с торжеством. Люба молча поставила чай и вышла.
Когда он закончил, я сказал осторожно:
— Миш… у тебя люди не разговаривают как люди.
Он посмотрел на меня так, будто я не понял чего-то элементарного:
— Это не разговорная проза. Это уровень смысла.
И в этой фразе уже было всё.
Через несколько недель я снова заехал к нему. Всё изменилось не внешне — внешне была та же хрущёвка, тот же чайник, тот же стол. Но он говорил уже иначе — как человек, который считает себя писателем. Он показал страницу в интернете: — Меня читают.
Несколько десятков человек писали под его текстами: «Гениально», «Это глубоко», «Вы настоящий писатель». Я посмотрел и понял: дело не в количестве людей. Дело в том, что они подтверждали его версию о себе. С этого момента он перестал писать «рассказы». Он начал писать приговоры литературе: «Маркес — это дождь без жизни. Коэльо — пустая притча. Хемингуэй — примитив». Он говорил это с уверенностью человека, который наконец получил право судить мир.
Я пытался возражать:
— Миш, ты не читаешь текст. Ты читаешь своё раздражение.
Он усмехался:
— Ты просто не понимаешь интеллектуальную прозу.
И тогда я сказал:
— Ты не книги читал, Миш. Ты цитаты читал.
После этого он замолчал. Но не задумался — обиделся.
Последний раз я увидел его поздно осенью. Он позвонил сам: «Зайди».
Он сидел на кухне без своей показной позы. Без водолазки. Без важности. Перед ним лежала распечатка чужого рассказа — простого, почти бедного по языку. Он дал мне прочитать. Там был старик, который по привычке покупал второй билет после смерти жены. Никаких метафор, никакой «вселенной», никакого пафоса. Просто жизнь.
Я дочитал и сказал:
— Хороший текст. Он кивнул и долго молчал, потом спросил:
— А знаешь, что самое странное? Там ведь ничего особенного нет.
— Там есть люди, — ответил я.
Он медленно поднял взгляд. И впервые за всё время в нём не было ни обиды, ни позы, ни уверенности. Только усталость.
— Я тоже раньше про людей писал, — сказал он тихо. — Потом решил, что этого мало. — Он усмехался: — Ошибся, да?
Я не ответил.
Он встал, прошёлся по кухне, потом сел обратно и выключил компьютер.
— Они даже сейчас не понимают, — сказал он. И впервые это прозвучало не как обвинение миру, а как приговор себе.
Через несколько дней он удалил страницу — без объявления, без объяснений. Просто исчез из интернета. Люба сказала:
— Ночью сидел, всё нажимал… потом лёг и уснул. И всё.
Весной я встретил его у рынка. Он нёс пакет с хлебом и картошкой — обычный человек, без роли. Мы остановились.
— Ну как ты? — спросил я.
Он пожал плечами:
— Нормально.
После паузы я спросил:
— Пишешь?
Он усмехался:
— Да нет… всё уже написано вроде.
И пошёл дальше. А я остался стоять и думать, что самое страшное в таких людях не то, что они не стали писателями. А то, что они однажды поверили, что уже ими стали.