Ангина - Гингема

В жарком бреду ангины мальчику привиделась, освещённая яркими прожекторами подводная лодка возле причальной стенки, на которую портовыми кранами грузят огромные торпеды. Подлодка стояла над сверкающей водой тяжёлым, неподвижным силуэтом и мальчику было нестерпимо смотреть на это, но и отвести взгляд ему было не позволено. Он смотрел и думал только об одном, что хуже вида этой подлодки, сами звуковые вибрации натянутых тросов, на которых раскачивались торпеды и ещё оглушительный, резкий и острый металлический лязг, издававемый ими, когда они задевали за железные борта оружейного трюма.

От совокупности страшного и неприятного, у мальчика случилось забытьё, подступила темнота и вдруг стал очевиден момент выбора - кануть ли ему послушно во тьму или, всё таки, выплыть обратно в мутный и тревожный сумрак?
Вряд ли в тот час, мальчик мог решить как именно поступить правильно, ведь тогда ему было уже все равно, (лишь бы не слышать лязг торпед) и поэтому он,  скорее всего, отдался бы манящей темноте и покою, но так уж получилось, что выбор за него сделал кто-то другой, наверное, те самые тревожные, горькие и слезливые голоса, которые все возвышались и возвышались над пределами подступающей темноты...

Глубокой ночью, мальчик неожиданно сел на кровати и попросил поесть, и хотя вокруг была беспросветная ночь, от лакированного трюмо отчётливо запахло разными духами, столярным клеем, пересушенной фанерой, застиранным бельём, а с коммунальной кухни пришёл запах какой-то вчерашней, простецкой еды.
Ярко засветился чёрно-белый экран с четырьмя танкистами и мальчик, разглядывая актеров, жадно выскрёбывал аллюминиевой ложкой дно большой, жестяной банки болгарской фасоли с колбасой.
Тьма вокруг мальчика ещё шевелилась, но уже было понятно, что скоро она превратится в простые и  обыденные вещи - комод, кресло и кровать...

Теперь, не продают болгарскую фасоль с колбасой и поэтому для чистоты обряда, серебряным стилетом, мне  приходится крошить колесо клинской докторской в стеклянную банку с краснодарской фасолью в томате.
...
Это я ем одной ноябрьской ночью, для того, чтобы жить вечно.