Глава 2. Семьдесят пять, звучит как приговор

Незаметно, как подкрадывается осенняя сырость, во мне поселились семьдесят пять килограммов. Они накапливались с той же неумолимой безысходностью, с какой растут долги в банке, когда ты отворачиваешься от собственных счетов. А следом явились и проценты: одышка при каждом шаге по лестнице, тяжесть в ногах и та особая усталость, что не покидает тело даже после десяти часов сна.

Всё это началось с антидепрессантов.

Маленьких таблеток, которые психиатр с сочувственными глазами выписала мне в тот год, когда я перестала подниматься с постели. «Они вернут тебя к жизни», — сказала она. Но она не предупредила о цене, которую мне придётся заплатить собственным телом.

Я пила их послушно. Каждое утро — стакан воды, таблетка на язык, глоток. Иногда две, когда особенно не хотелось жить. Безвкусные, безобидные с виду, они напоминали конфеты для взрослых, что сулят райское блаженство, а приносят лишь чистилище.

Первые недели я ничего не замечала. Лишь одно изменилось: внутри стало тише. Тот голос, что шептал мне о моём ничтожестве, затих, как далёкое радио, на котором убавили громкость до шёпота. Я могла сидеть у окна и смотреть на закат, не чувствуя, как сердце разрывается на части. Могла ответить на сообщение, провести телефонный разговор — без того мучительного желания накрыться подушкой и заснуть навсегда.

«Это чудо», — шептала я себе, вдыхая воздух, который снова казался наполненным смыслом. «Спасение. Оно работает». Мне чудилось, что тьма отступает и рассеивается, как утренний туман над озером.

Я не знала, что вместе с болью и нежеланием жить лекарства убивают что-то ещё.

Мой метаболизм, словно бурый медведь, погрузился в зимнюю спячку и свернулся в своей берлоге. Гормоны взбунтовались. Тело решило, что каждый кусок, каждую крошку нужно отложить и сохранить на чёрный день. Сначала я сопротивлялась — ела салаты, куриную грудку, пила воду и зелёный чай, но вес полз вверх. Пятьдесят три, пятьдесят пять, пятьдесят семь.

А потом мне стало всё равно, и я провалилась в ту бездну, которую называют гастрономическим утешением. Я начала есть сладкое — пирожные с кремом, которые раньше обходила стороной, шоколадные батончики в перерывах между работой, мысленно оправдывая это тем, что шоколад якобы помогает сосредоточиться и стимулирует когнитивные процессы.

Я начала пить газировку — ледяную кока-колу, обжигающую горло. Она шипела внутри, словно змея, но я продолжала пить её литрами. Оранжевую фанту, пахнущую детством. Энергетики, которые давали энергию в кредит.

Я ела фастфуд — горячую, хрустящую картошку фри, макая её в сырный соус, пока не начинало тошнить. Гамбургеры, что рассыпались в пальцах, как мои разбитые мечты. Наггетсы с кетчупом — всё это было так вкусно и так безнадёжно. А потом я лежала с раздутым животом и смотрела в потолок пустыми глазами. В них не было ни боли, ни надежды — лишь тихое, смиренное отчаяние.

Тем временем весы неумолимо показывали: шестьдесят, шестьдесят три, шестьдесят пять.

Я перестала влезать в свои джинсы. Сначала просто не застёгивала пуговицу, потом пошла в магазин за размером побольше. Сорок четвёртый. Сорок шестой. Сорок восьмой.

Помню тот день, когда взяла с вешалки джинсы XL. Стоя в примерочной, я смотрела на этикетку и думала: шесть размеров разницы — шесть кругов ада. Я не плакала. Просто смотрела на своё отражение — на округлившееся лицо, на мягкий живот, на бёдра, которые теперь касались друг друга изнутри. Из зеркала на меня смотрело чужое женское тело — тело женщины, в которой я не узнавала себя.

На очередном приёме психиатр сказала: «Мы можем отменить антидепрессанты. Возможно, вес уйдёт. Но вернётся депрессия и все сопутствующие симптомы».

— А если оставить? — спросила я, уже зная ответ.

— Тогда килограммы останутся. Ваш метаболизм уже изменился. Но вы старайтесь, следите за питанием.

Я сидела и смотрела на свои руки — они стали толще. Кольцо, которое я носила полжизни на среднем пальце, теперь налезало только на мизинец. Я ненавидела их и свою жизнь. Но вспоминала тот год — вязкий, тёмный, как болото, когда я не могла подняться с кровати, когда мытьё головы было подвигом, а каждый новый день казался бесконечным наказанием.

— Я оставлю, — тихо сказала я, и голос мой прозвучал так, будто я подписывала приговор.

В тот день я выбрала здоровую психику. Но жизнь, которую я выбрала, будто принадлежала кому-то другому: я носила её, как чужое платье не по размеру. Дышала, ходила, говорила, иногда даже смеялась — но внутри меня жила та особенная, тихая печаль, которую не заглушить ни смехом, ни разговорами.

Я перестала плакать по ночам, перестала думать о смерти — по крайней мере так часто. Ходила на работу, общалась с людьми, улыбалась, но глубоко внутри, в самом тайном уголке души, была несчастна. И это тихое несчастье стало таким привычным, таким будничным, что я начала забывать, что можно не просто существовать, а жить.

Я ловила своё отражение в витринах и тут же отворачивалась. Не раздевалась при свете, боясь увидеть то, что уже не узнавала. Покупала одежду на размер больше, тщетно надеясь спрятать не только тело, но и ту пустоту, что поселилась в груди.

Антидепрессанты спасли мой мозг. Да, спасли — я не могла этого отрицать. Я снова могла думать, мечтать, строить планы. Но они убили моё тело. А вместе с ним — ту девушку, что смотрела на меня из зеркала раньше: стройную, подтянутую, сияющую. Она растаяла где-то между утренней таблеткой и сладким утешением в полночь.

А я осталась. Толстая, стабильная, живая — и тихо несчастная. Вот такой обмен, исполненный той горькой иронией, что так любили описывать в старых романах. Я вспоминала Бальзака и его шагреневую кожу — ту самую, что исполняет желания ценой самой жизни. Тогда мне казалось, что это лишь выдумка, литературная аллегория, красивая и далёкая от реальности. Теперь я знала: это не сказка. Это правда, которую каждый познаёт в свой час. Шагреневая кожа не обязательно бывает коричневой и шершавой — она может быть белой и гладкой, как та таблетка, что я глотала каждое утро.