Глава 2. Семьдесят пять, звучит как приговор

Незаметно, как подкрадывается осенняя сырость, они пришли — семьдесят пять килограммов. Они накапливались с той же неумолимой безысходностью, с какой долги растут в банке, когда ты отворачиваешься от собственных счетов. А следом явились и проценты — одышка, при каждом шаге по лестнице, тяжесть в ногах, и та особая усталость, что не покидает тело даже после десяти часов сна.

Всё это началось с антидепрессантов.
Маленьких таблеток, которые психиатр с сочувственными глазами выписала мне в тот год, когда я перестала подниматься с постели. «Они вернут тебя к жизни», — сказала она. Но она не сказала про цену, которую мне придется заплатить за это собственным телом.

Я пила их послушно. Каждое утро — стакан воды, таблетка на язык, глоток. Иногда две, когда особенно не хотелось жить. Безвкусные, безобидные с виду, они походили на конфеты для взрослых, что сулят райское блаженство, а продают лишь чистилище. 
 
Первые недели я ничего не замечала. Лишь одно изменилось: внутри стало тише. Тот голос, который шептал мне, что я ничтожество, — затих, как далёкое радио, на котором убавили громкость до шёпота. Я могла сидеть у окна и смотреть на закат, не чувствуя, как сердце разрывается на части. Могла ответить на сообщение, вести телефонные разговоры, без того мучительного желания отключить свой телефон.

«Это чудо», — шептала я себе, вдыхая воздух, который снова казался наполненным смыслом. «Спасение. Оно работает». И мне чудилось, что тьма отступает и развеивается, как утренний туман над озером.

Я не знала, что вместе с болью и не желанием жить — лекарства убивают что-то ещё.
Мой метаболизм, словно бурый медведь, погрузился в зимнюю спячку и свернулся в своей берлоге. Гормоны взбунтовались. Моё тело решило, что каждый кусок, каждую крошку нужно отложить и сохранить на чёрный день.
Сначала я сопротивлялась. Я ела салаты, куриную грудку, пила воду и зелёный чай, но вес полз вверх. Пятьдесят три. Пятьдесят пять. Пятьдесят семь.

А потом мне стало всё равно. Я провалилась в ту бездну, которую называют гастрономическим утешением. Я начала есть сладкое — пирожные с кремом, которые раньше обходила стороной, шоколадные батончики, в перерывах между работой. Мысленно оправдывая это тем, что шоколад якобы помогает сосредоточиться и стимулирует когнитивные процессы.

Я начала пить газировку — ледяную кока-колу, обжигающую горло. Она шипела внутри меня, словно змея, но я продолжала пить её литрами. Оранжевую фанту, пахнущую детством и энергетики, которые давали энергию в кредит.
Я ела фастфуд — картошку фри, горячую, хрустящую, макая её в сырный соус, пока меня не начинало тошнить. Гамбургеры, что рассыпались в пальцах, как мои разбитые мечты. Наггетсы с кетчупом — и всё это было так вкусно, но так безнадёжно. А потом я лежала с раздутым животом и смотрела в потолок пустыми глазами. И в этих глазах не было ни боли, ни надежды — лишь тихое, смиренное отчаяние.

Тем временем весы неумолимо показывали:
Шестьдесят. Шестьдесят три. Шестьдесят пять.

Я перестала влезать в свои джинсы. Сначала просто не застёгивала пуговицу, потом пошла в магазин за размером больше.
Сорок четвёртый. Сорок шестой. Сорок восьмой.

Я помню тот день, когда взяла с вешалки джинсы XL. Стоя в примерочной я смотрела на этикетку и думала про себя: шесть размеров разницы — шесть кругов ада.
Я не плакала. Я просто смотрела на своё отражение — на округлившееся лицо, на мягкий живот, на бёдра с внутренней стороны, которые теперь касались друг друга.
Чужое женское тело смотрело на меня из зеркала — тело женщины, в которой я не узнавала себя.

На очередном приёме психиатр сказала: «Мы можем отменить антидепрессанты. Возможно ваш вес уйдёт. Но вернётся депрессия и все сопутствующие ей симптомы».

— А если оставить? — спросила я, уже зная ответ.

— Тогда килограммы останутся. Ваш метаболизм уже изменился. Но вы старайтесь, следите за питанием.

Я сидела и смотрела на свои руки — они стали толще. Кольцо, которое я носила пол своей жизни на среднем пальце, теперь налазило только не мизинец. Я ненавидела их и свою жизнь. Но я вспомнила тот год — вязкий, тёмный, как болото, тот год, когда я не могла подняться с кровати, когда мытьё головы было подвигом, а каждый новый день казался бесконечным наказанием.

— Я оставлю, — тихо сказала я, и голос мой прозвучал так, будто я подписывала приговор.
В тот день я выбрала здоровую психику. Но жизнь, которую я выбрала, будто принадлежала кому-то другому, но не мне: я носила её, как чужое платье не по размеру.
Я дышала, ходила, говорила, иногда даже смеялась, но внутри меня жила та особенная, тихая печаль, которую не заглушить ни смехом, ни разговорами.

Я перестала плакать по ночам, перестала думать о смерти — по крайней мере, так часто. Ходила на работу, общалась с людьми, улыбалась, но глубоко внутри, в самом тайном уголке души, я была несчастна. И это тихое несчастье стало таким привычным, таким будничным, что я начала забывать о том, что можно не просто существовать, а — жить.

Я ловила своё отражение в витринах и тут же отворачивалась. Не раздевалась при свете, боясь увидеть то, что уже не узнавала. Покупала одежду на размер больше, тщетно надеясь спрятать не только тело, но и ту пустоту, что поселилась в груди.

Антидепрессанты спасли мой мозг. Да, спасли, я не могла этого отрицать. Я снова могла думать, мечтать, строить планы. Но они убили моё тело. И вместе с ним, ту девушку, что смотрела на меня из зеркала раньше: стройную, подтянутую, сияющую.
Она растаяла где-то между утренней таблеткой и сладким утешением в полночь.


А я осталась. Толстая, стабильная, живая — и по-тихому несчастная. Вот такой обмен, исполненный той горькой иронии, что так любили описывать в старых романах. Я вспоминала Бальзака и его шагреневую кожу — ту самую, что исполняет желания ценой самой жизни. Тогда мне казалось, что это лишь выдумка, литературная аллегория, красивая и далёкая от реальности. Теперь я знала, что это не сказка. Это правда, которую каждый познает в свой час. Шагреневая кожа не обязательно бывает коричневой и шершавой, она может быть белой и гладкой, как та таблетка, что я глотала каждое утро.