Сон

Дмитрий Павлович затушил свечу и откинулся на подушки. Весь вечер его томила мысль о ложности той суетной московской жизни, которую он вел. Суждения критиков о его новой статье, споры в клубе, обеды — всё это казалось ему теперь огромной, тщательно сконструированной ложью, закрывающей от человека что-то простое и бесконечно важное. С этими тяжелыми думами он погрузился в глубокий, прерывистый сон.Ему снилось, что он стоит на вершине пологого холма в усадьбе своего покойного дяди. Небо над ним было высокое, бесконечное и удивительно чистое, какое бывает только в погожие сентябрьские дни после затяжных дождей. Внизу, у подножия холма, у самой опушки березовой рощи, стояла простая крестьянская телега, запряженная старой гнедой лошадью.Около телеги возился человек. Дмитрий Павлович спустился ниже и узнал в нем Мартына — старого плотника, который когда-то рубил избу в их деревне. Мартын, в своей неизменной замасленной безрукавке и с холщовой повязкой на волосах, не торопясь перебирал пахучие сосновые доски. На его загорелом лице, иссеченном глубокими морщинами, не было и тени того беспокойства, которое так измучило самого Дмитрия Павловича.— Бог в помощь, Мартын, — сказал Дмитрий Павлович, чувствуя, как уходит его внутреннее напряжение.Плотник поднял голову. Глаза его, окруженные лучиками добрых морщин, смотрели прямо и кротко.— И тебе здоровья, Дмитрий Павлович, — степенно ответил он. — Вот, улей чиню. К зиме пчеле тепло нужно.— Скажи мне, Мартын, — вдруг спросил Дмитрий Павлович, повинуясь какому-то внутреннему порыву, — как жить, чтобы не чувствовать себя виноватым перед самим собой? Чтобы покой в душе был?Мартын положил топор на телегу, вытер ладони о штаны и посмотрел вдаль, туда, где за рекой уходила к горизонту серая лента дороги.— А ты, барин, не думай о том, велик ли твой шаг, — тихо сказал старик. — Ты гляди, чтобы он честный был. Пчела — и та не для себя одной мед носит, а для всего роя. Так и человек: коли для себя одного живет — иссыхает душой, как щепка. Ты для других живи, малость хоть какую делай, но с любовью. Тогда и думать про покой не придется, он сам в груди уляжется.Эти простые слова отозвались в душе Дмитрия Павловича удивительной, ясной истиной. Ему показалось, что Мартын высказал то самое, что он сам давно знал, но никак не мог сформулировать среди шума городских гостиных. Чувство глубокого умиления и освобождения охватило его. Всё, что казалось сложным и запутанным, вдруг стало ясным и прозрачным, как эта осенняя роща вокруг них.Дмитрий Павлович открыл глаза. Комната была залита мягким рассветным светом. За окном весело и беззаботно чирикали воробьи. Сон ушел, но то удивительное чувство правды и ясности, которое открылось ему на холме, осталось в его сердце, обещая новую, совершенно иную жизнь.