Зелёная тетрадь N5. 1

Часть пятая
Испытание на прочность

Пять утра. Темнота за окном — не ночь, а густая, липкая материя, которую надо разорвать собственными руками. Тело, ещё не проснувшись, уже ноет от вчерашней усталости. «Я — заводная кукла. Заведи ключик: встать, нагреть молоко, одеть Серёжу, который спит, прильнув ко мне, как к утёсу. Я отрываю его от себя — это первое предательство дня. Его тёплый сон против моего холодного долга. Я — машина по подготовке к пытке. Его пытке. Моей».

Трамвай дребезжал на стыках рельсов, выстукивая однообразный, тоскливый ритм. В вагоне было холодно, за запотевшим стеклом — предрассветная, непроглядная темнота. Серёжа, закутанный в шарф, прижимался к матери, словно пытаясь стать меньше, незаметнее.

Проехав одну остановку, он начинал волноваться, поднимал к ней испуганное лицо:
— Не ясли? Не ясли?
— Нет, сынок, не в ясли, — успокаивала Регина, гладя его по   голове.

Но стоило мелькнуть за окном знакомому забору или повороту, ведущему к детскому саду, как он вскидывался, цеплялся за её пальто:
— Не хочу ясли! Не хочу манную кашу!
— Серёженька, ты побудешь недолго, — голос её звучал ласково, но внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. — Пообедаешь, поспишь, и я тебя заберу.
Она везла его в третий раз. Пятидневка. Мест в садике у дома не было, а этот, ведомственный от работы Михаила, был единственным шансом. Сердце обливалось кровью от его тихого, подавленного поскуливания. «В трамвае он прижимается, ищет во мне защиту. А я веду его на плаху. Его шёпот «не ясли» — это не каприз. Это крик разума, инстинкт зверёныша, который чует опасность. И я, его мать, игнорирую этот крик. Я приучаю его ко лжи ласковым голосом: «Недолго, поспишь, и я приду». Я не мать в эти минуты. Я — посол враждебного мира, мягко говорящий о неизбежном. Во мне гаснет всё, кроме одного: тупого, неумолимого «надо». Чувство вины уже не жжёт, оно окаменело и стало частью скелета».

Особенно Серёжа ненавидел «тихий час». Воспитательницы заворачивали детей в колючие байковые одеяла и выносили на застеклённую веранду «дышать свежим воздухом», даже в мороз. Он лежал, глядя в серое небо, и ждал. Просто ждал.

Во вторник вечером раздался звонок. Голос в трубке был безликим:
— У Серёжи температура 38°. Забирайте.
Регина, не помня себя, побросала в пакет всё, что попало под руку, и выбежала, не застёгивая пальто.
 В большой спальне сладковатый запах детского пота и тёплых волос. Около двадцати кроваток. Воспитательница молча указала пальцем на кровать у стены.
— Серёженька, родной, просыпайся, я за тобой, — шептала Регина, наклоняясь.
Он отбросил одеяло, и всё его горячее, исхудавшее тельце прилипло к ней, мелко дрожа.
— Мама... мамочка...
— Всё, всё, успокойся. Мы едем домой. Я тебя больше сюда не отдам. Никогда.
Она обещала это, зная, что обещание может оказаться пустым. Но сказать иначе не могла. С трудом оторвав его цепкие ручонки, она вдруг замерла. На нём было надето... девчачье платье в горошек. Чужая, грубая ткань.