Мальчик с пращой

Успокоен возвращением
Тайны, что предстала в мир нагой.
Прозаична:
Бог и дьявол - человека роль.

***

Но достаточно ли будит
Бытие больных
И на утро кто же будет
Числиться в живых?

Н.С.С.

1

Я люблю Эпир. Здесь воздух густой, как старое вино, смешанный с пылью, потом и железом. И здесь есть Она.

Анна Палеолог. Вдова. Деспотисса. Женщина, чья молитва — это скрежет меча о ножны. Она стоит посреди учебного плаца, и её юбки, тяжелые от грязи, хлещут по сапогам. Солнце печет её лицо, но она не щурится. Она смотрит, как её воины — ободранные, злые архонты и наемники — рубят деревянные чучела.

Я сижу на корточках на крыше казармы, наблюдая. Анна не знает моего имени. Она думает, что её гнев — это её собственная сила. Глупая. Это Я раздуваю угли в её груди каждую ночь, когда она вспоминает убитого мужа. Я шепчу ей, что скипетр весит меньше, чем меч. И она верит. Смотрите, как она хватает за шиворот здоровенного болгарина и кричит ему в лицо, брызжа слюной:

— Бьешь, как баба на паперти! Локоть выше! Локоть, я сказала!

Монахи, что наблюдают за этим с крепостной стены, крестятся. Они чувствуют Меня. Они чуют Меня, но по-своему — называют это «одержимостью властью». Ха! Они близки к истине, но истина куда более буднична. Я просто люблю свою работу.

Отсюда, с высоты Эпира, я слышу другой запах. За сотни выстрелов отсюда, в Константинополе, пахнет иначе. Там пахнет сыростью подземелий, ладаном и… чернилами.

Мой взгляд скользит на восток, к Золотому Рогу. В патриаршей сокровищнице, где святые мощи лежат рядом с золотыми окладами, сейчас творится маленькое, грязное дельце.

Иоаннис. Протовестиарий. Его титул звучит важно, но сам он — суетливый хорёк с дрожащими руками и вечно потной шеей. Он не пришёл молиться. Он пришёл красть.

Он стоит перед витриной с манускриптами, и я вижу, как его пальцы касаются пергамента. Не простого пергамента. Этот список — трактат о тайных протоколах Влахернского дворца. Говорят, что в него когда-то заглядывал сам Василевс. Иоаннис верит, что эта бумага даст ему власть над императором. Он думает, что это ключ к шкатулке с секретами.

— Ш-ш-ш, — шиплю я ему в самое ухо.

Он вздрагивает, оглядываясь. В сокровищнице тихо. Только масляная лампа чадит. Иоаннис хватает свиток. Его пальцы дрожат так сильно, что он едва не роняет бесценный фолиант. Он засовывает его в свою кожаную сумку, висящую на поясе. Сумка старая, потертая, пахнет кожей и его страхом.

И тут начинается самое интересное.

Когда Иоаннис завязывает шнурок, из сумки начинает сочиться запах. Он сам его не слышит. Но я — да. Запах чернил на древнем пергаменте смешивается с запахом его жадности. Но есть и третий запах. Тот, который насторожил даже Меня.

Запах серы.

Не той, что горит в аду, а той, что скрыта в земле. Словно сам свиток пропитан чем-то едким, вулканическим. Иоаннис украл не просто тайный протокол. Он украл то, что лучше было бы оставить пылиться в шкафу.

Он замирает на мгновение. Принюхивается. Морщит нос.

— Странно… — бормочет он. — Чем это пахнет?

Он думает, что это плесень.

Дурак.

Он не знает, что за ним слежу не только я, Мамон, но и кое-кто постарше. Тот, кто подбросил ему эту мысль украсть именно этот свиток. Тот, кто сидит в тени, за троном, за патриархом, за самим императором. Мы встречались с Ним однажды. Там, где пахнет гарью.

Я сплёвываю с крыши. Моя слюна шипит на горячей черепице.

Что ж, Иоаннис, неси свою ношу. Неси её через весь город. Чем сильнее воняет, тем веселее будет пир.

А я пока посмотрю на Анну. Она заставляет своих людей ползать под лошадьми. Она учит их не бояться копыт. Славная женщина. Жаль, что она умрёт быстрее, чем эти болваны-монахи перестанут креститься при её имени.

Но это будет потом.

А сейчас — Год 6843-й. Год, когда я в хорошем настроении.

2

Влахернский дворец гудит, как улей, в который сунули палку.

Я переместился сюда, оставив Анну наедине с её сталью и потом. Константинополь встретил меня запахом гнилой рыбы с Золотого Рога и ладаном, которым здесь пытаются замаскировать всё — от вони нечистот до запаха предательства.

Но сегодня здесь есть аромат поинтереснее.

Теодора.

Я наблюдаю за ней из-за колонны. Она вдовствует уже третий год, но траурные одежды не делают её незаметной. Наоборот — чёрный цвет подчёркивает бледность её лица и лихорадочный блеск в глазах. Она несётся по коридору, шурша тяжёлым шелком, и её шаги отдаются эхом в пустых залах. Свита едва поспевает за ней.

— Где они?! — кричит она на какого-то перепуганного писца. — Я велела принести списки ещё вчера!

Писец лепечет что-то про библиотеку, про патриаршую канцелярию, про то, что "документы перемещены".

Теодора не слушает. Она врывается в малую приёмную, где на столе разложены свитки. Её пальцы дрожат, когда она разворачивает пергамент. Она ищет не просто учётные записи. Она ищет то, что ей пообещал старый монах из Трапезунда.

Секрет вечной молодости.

Я тихо смеюсь. Смех мой похож на шелест сухих листьев. Люди всегда ищут одно и то же: как не умирать. Но они ищут не там. Вечность — это не про тело. Вечность — это про душу. А душу я забираю поштучно.

Теодора водит пальцем по строкам. Она бормочет:

— Травы… лунный свет… кровь девственницы… Нет, не то. Где формула? Где рецепт?

Она перебирает свитки один за другим. Её дыхание учащается. Она похожа на собаку, которая учуяла мясо, но не может добраться до него из-за цепи.

— Госпожа, — робко говорит служанка, — может, вы отдохнёте? Уже полночь…

— Молчи! — рявкает Теодора. — Я не для того вышла замуж за старика и пережила его, чтобы теперь сидеть сложа руки!

Я одобрительно киваю. Вот это характер. Эту женщину не надо учить жадности — она врождённая. Моя работа здесь — просто чуть-чуть подтолкнуть. Направить. Убедить её, что нужный список существует, и что она его найдёт.

Я делаю шаг вперёд и шепчу ей прямо в ухо:

— Библиотека. Пятый стеллаж. Тайник за иконой Спаса Нерукотворного.

Теодора замирает. Она оглядывается, но никого не видит. Она думает, что это её собственная интуиция. Её глаза загораются.

Она выбегает из комнаты, чуть не сбив с ног служанку.

В библиотеке она будет рыться до рассвета. Найдёт ли она то, что ищет? Возможно. Если я захочу.

А пока…

Перемещаюсь на север. В провинцию. Там, где воздух пахнет навозом, а не ладаном.

Поместье Георгиоса.

Он сидит на крыльце своего дома и смотрит на горизонт. Взгляд у него отсутствующий. Воин, который мечтал быть крестьянином, или крестьянин, которого сделали воином — я сам запутался. Но факт остаётся фактом: он под домашним арестом.

Император приказал ему "отдохнуть от службы" после того, как Георгиос в пьяном виде назвал логофета "ослицей в парике". Справедливое замечание, кстати. Но императору пришлось сделать вид, что он оскорблён.

— Проклятье, — бормочет Георгиос, отмахиваясь от мухи. — Даже мухи здесь жирные и наглые.

Муха садится ему на лоб. Он её не замечает.

Я сажусь рядом с ним на забор. Он меня не видит, конечно. Но чувствует. Он ёжится и поднимает воротник.

— Холодает, — ворчит он. — И это в мае?

Май 6843 года на редкость тёплый, но Георгиосу хочется жаловаться. И я его понимаю. Домашний арест — это скучно. А скука — моя союзница.

— Император — дурак, — продолжает он. — Посадил меня здесь, пока сам разбирается с этими… с этими… — он машет рукой, не находя слов. — С сербами. С болгарами. С Палеологами. А я здесь сижу и смотрю, как растёт репа.

Репа, кстати, растёт отлично. Я проверил.

Георгиос вздыхает. Он достаёт флягу, отпивает. Потом смотрит на небо.

— Хоть бы шпиона какого прислали. Или войну объявили. А то — скука смертная.

Я улыбаюсь. Скоро ему станет веселее. Скоро весть о пропаже списка из патриаршей сокровищницы дойдёт до всех. И тогда его "отдых" закончится.

Император призовёт его обратно. И Теодора будет уже близка к "рецепту бессмертия". И Анна в Эпире начнёт свой поход.

О, 6843 год обещает быть жарким.

Даже для меня.

3

Фессалоники встречают меня морским бризом, криками чаек и запахом денег. Здесь всё продаётся и всё покупается. Честь, совесть, специи, а иногда — души. Разница лишь в цене.

Сижу на причале, свесив ноги в воду. Надо мной — сожжённое солнцем небо. Рядом грузчики тащат мешки с зерном и амфоры с вином. Никто не обращает внимания на чёрную тень, которая не отбрасывает отражения.

Никос — человек-угорь. Скользкий, подвижный, вездесущий. Он стоит в тени таверны "У разбитого якоря" и делает вид, что смотрит на корабли. На самом деле он уже полчаса косится на неё.

Евдокия.

Она сидит за столиком с подругами, но они для неё — лишь ширма. Вдова, два года как схоронившая мужа-корабельщика. У неё тонкие пальцы, тяжёлые серьги и взгляд, который говорит: "Я знаю себе цену, и она выше, чем твой месячный доход".

Никос поправляет пояс, одёргивает хитон и наконец решается. Он подходит к ней, кланяясь с такой почтительностью, словно перед ним сама императрица.

— Госпожа Евдокия, какая встреча. Вы сегодня ослепительны. Как амарант в цвету.

Она поднимает бровь. Подруги хихикают, прикрываясь ладонями.

Я облокачиваюсь на пустую бочку, готовясь к зрелищу.

— Никос, — отвечает она холодно, но в глазах — любопытство. — Вы всегда находите меня в самый неподходящий момент.

— Я нахожу вас только тогда, когда звёзды расположены благосклонно, — он достаёт из-за пазухи маленький мешочек. Оттуда пахнет шафраном и кардамоном. — Я привёз вам пряности. Не те, что продают на рынке. Те, что пахнут Индией.

— Пряностями меня не удивить, — говорит Евдокия, но ноздри её трепещут.

— А это? — он наклоняется ближе. Голос его становится тише. Мне приходится напрячь слух, хотя я и так слышу каждый его вдох. — Я слышал, вы ищете защиту. Ваше дело дрожит после смерти супруга. Я предлагаю не только специи. Я предлагаю… партнёрство.

— Партнёрство? — она смеётся, но смех натянутый. — В постели или в амбаре?

— И там, и там, — с улыбкой отвечает Никос, не моргнув глазом.

О, я люблю таких. Наглых. Жадных. Уверенных в своей неотразимости. Он думает, что соблазняет её. На самом деле она уже соблазнила его — его кошельком, его связями, его готовностью рискнуть ради неё.

Я втягиваю воздух. Запах вожделения сладкий, как перезрелый инжир. Евдокия не устоит. Но вопрос — кто кого переиграет?

Оставляю их торговаться. Мне нужно в лес.

Эпир. Леса. Здесь даже днём сумрачно.

Я крадусь между стволами, наслаждаясь тишиной. Птицы молчат. Даже ветер затих, словно боится привлечь внимание.

Он сидит в овраге, замаскированный ветками и грязью. На вид — обычный крестьянин, каких тысячи. Но руки его помнят рукоять меча. И две шрама на лице — память о войне с каталонцами.

Он выслеживает их уже третий день.

Впереди, в низине, у костра сидят люди. Их пятеро. На них грубые рясы, капюшоны низко надвинуты на лица. Они молятся — если это можно назвать молитвой.

Гортанные звуки. Шипение. Слова, которые режут слух, как ржавый нож.

— …Ишш-на-ка-баал… ишш-на-ка-баал… — тянут они нараспев.

Василис хмурится. Он видал всякое. Еретиков, богомилов, латинян, турок, разбойников, — но это нечто иное.

Один из культистов встаёт и подходит к дереву. На ветвях висит что-то. Сначала я думаю, что это мешок с травами. Но потом мешок дёргается.

Василис зажимает рот рукой, чтобы не выругаться.

Это не трава. Это белка. Привязанная за лапу. Живая. Они что-то делают с ней — я не вижу, но слышу хруст и тихое повизгивание, которое обрывается.

— Мясо во славу Того-Кто-Живёт-Под-Горой, — произносит главный культист.

Василис отползает назад. Он не трус. Но он умён. Умён настолько, чтобы понять: этих людей нельзя убить просто мечом. Их надо выкуривать, как крыс.

Я подхожу к нему. Он не видит меня, но чувствует холод.

— Чёрт, — шепчет он, передёрнув плечами. — Леший, что ли, шалит?

Я почти касаюсь его уха и шепчу:

— Не леший. Просто голодный дух. Но они хуже меня.

Василис вздрагивает, оглядывается. Никого.

Он быстро крестится и уходит глубже в лес. Он будет следить за ними до заката, а потом побежит в ближайший монастырь. Я это знаю.

А я остаюсь. Мне интересно, чему они поклоняются.

Тот-Кто-Живёт-Под-Горой. Я слышал это имя однажды. Там, куда я не хочу возвращаться.

Пахнет жареным. И не только мясом.

Год 6843-й становится всё веселее.

4

Ночь. Дождь. Грязь по колено.

Я люблю такие ночи. В них люди совершают самые отчаянные поступки — те, о которых молятся или замалчивают на исповеди, но никогда не рассказывают вслух.

Где-то на полпути между Фессалониками и Серрами, среди виноградников, которые давно никто не обрабатывал, стоит сарай. Крыша дырявая, стены покосились, внутри пахнет прелым сеном и мышами.

И криком.

Я сижу на балке под крышей, наблюдая. Внизу, на куче соломы, корчится женщина. Она знатного рода — это видно по остаткам расшитого подола, по тонкой коже рук, вцепившихся в солому. Но сейчас она похожа на загнанную волчицу. Мокрая, грязная, обессиленная.

— Не смей… не смей кричать, — шепчет она сама себе между схватками. — Услышат… найдут…

Она бежит от императорских налоговых инспекторов. Звучит смешно, но за этим стоит вполне реальная угроза — долговая яма, конфискация земель, позор для рода. Она решила исчезнуть. Переждать. Затаиться.

Но дитя решило иначе.

Роды тяжёлые. Я чувствую, как жизнь в ней колеблется, как пламя свечи на ветру. Она может не выжить. Оба могут не выжить.

Мне это безразлично. Почти.

Но тут входит Он.

Отец Павел.

Монах. Он тащится по дороге из ближайшего села, шатаясь. В руке — почти пустая глиняная фляга. Ряса промокла насквозь, борода свалялась, нос красный — то ли от холода, то ли от содержимого фляги.

Он слышит крик. Останавливается. Прислушивается.

— Господи, — икает он. — Опять мне чудится? Или это Содом какой-то…

Он толкает дверь сарая. Входит. Видит женщину.

На мгновение его лицо становится трезвым. Он бросается к ней.

Не прошло и часа — всё закончилось.

Младенец заходится криком, тонким, пронзительным. Женщина потеряла сознание, но жива. Отец Павел сидит на полу, держа на руках спелёнатого в его же рясу малыша. Фляга пуста окончательно — он вылил последние капли вина на губы новорождённому, чтобы тот "не замёрз".

— Ну что ж, — бормочет монах, разглядывая красное сморщенное личико. — Явился ты, значит, не ко двору, не ко времени, не при деньгах, не при власти. В сарае, в бурю, без бабки-повитухи. Бог дал — Бог и возьмёт… если я не вмешаюсь.

Он вытирает лицо рукавом.

— Будешь Мануил. В честь того дурака-императора, что сейчас в Константинополе трон греет. Имя громкое, а носи, как хочешь.

Я тихо смеюсь.

Отец Павел не знает, что женщина — племянница самого протовестиария, Иоанниса. Того самого, что украл список из сокровищницы. Она бежала не просто от налогов. Она бежала от долгов своего дяди, который проиграл её приданое в кости.

Младенец Мануил теперь — обуза. Или сокровище. Всё зависит от того, кто первым его найдёт.

Отец Павел вздыхает, накрывает ребёнка полой рясы, закрывает глаза — и засыпает тут же, в сарае, прижимая к себе найдёныша.

Я смотрю на них сверху.

Мануил. Имя императора. Обстоятельства нищего. Будущее — туманное.

Что ж, маленький человек, добро пожаловать в 6843 год.

Ты ещё не знаешь, но я уже присматриваюсь к тебе.

5

Осень медленно подкрадывается к долинам Фракии, хотя календарь всё ещё показывает конец лета. Воздух становится прозрачнее, и запахи разносятся дальше. Я люблю осень — время сбора урожая и время, когда гниль становится заметнее.

Деревня Пангира. Грязная, бедная, затерянная между холмов. Здесь живут те, кого история не замечает. Они пашут, сеют, рожают, умирают — и всё это без единой строчки в хрониках.

Крестьяне копают колодец. Старый колодец пересох, и староста велел рыть новый, глубже, ближе к источнику подземных вод. Десять мужчин с лопатами, обливаясь потом, вгрызаются в сухую землю.

Я сижу на краю ямы, болтая ногами. Никто меня не видит. Только собака на соседнем дворе залаяла один раз и затихла — умная тварь, почуяла.

Лопата одного из мужиков — широкоплечего, с красным от натуги лицом — вонзается в землю и вместо привычного глухого стука издаёт хруст.

— Тпру! — он отдёргивает инструмент. — Корень какой-то.

Но это не корень. Он наклоняется, ковыряет пальцами. Показывается что-то белое, покрытое чёрной землёй.

— Стойте, — говорит он. — Там что-то есть.

Через час они раскапывают яму шире. Находят не один предмет, а несколько. Кости. Много костей. Человеческие — это ясно даже им, неучёным. Черепа, рёбра, позвонки. Старые, гнилые, почти рассыпающиеся в труху.

Крестьяне крестятся. Бабы начинают причитать. Мужики хмурятся и бросают работу.

Один из них, старый, с седой бородой, присаживается на корточки и рассматривает находку.

— Нет на них следов меча, — говорит он тихо. — И связаны они были. Вон, на запястьях верёвки истлевшие. Связанные люди. И закопаны глубоко. Не на кладбище.

— Может, мор? — спрашивает кто-то.

— Моровых ям тут нет, — качает головой старик. — Это чья-то тайна. И тайна эта старая.

Кости укладывают обратно. Яму засыпают. Колодец решат рыть в другом месте, подальше от этого проклятого участка. Мужики расходятся, косясь друг на друга. Вечером в корчме будут пить больше обычного.

Я остаюсь над засыпанной ямой.

Кости. Старые, гнилые. Я чувствую их историю. Когда-то, лет сорок назад, здесь казнили людей. Не врагов — своих. Целая семья? Деревня, которую вырезали за неповиновение? Или свидетели, которые видели то, чего не должны были видеть?

Земля умеет хранить тайны. Но я умею лучше.

Я запоминаю это место. Оно может пригодиться.

Фессалоники. Тот же день. Вечер.

Теодора — я оставил её на несколько дней, и она уже успела найти тот самый свиток в библиотеке. Теперь она носит его в расшитом кошельке на поясе, как талисман. Она уверена, что в нём — формула вечной молодости. Она ещё не читала его до конца. Если бы прочитала, то поняла бы, что рецепт там зашифрован и без ключа — просто набор бессмысленных символов.

Но это неважно. Главное — она в него верит.

Смотрите, по центральной улице, усыпанной лепестками цветов — сегодня какой-то местный праздник - идёт очередная аристократка. Она гордо несёт свою голову, идёт быстро, не глядя под ноги.

На углу, у церкви, сидит Леон.

Он слеп от рождения. Глаза его затянуты белой пеленой. Он сидит на циновке с деревянной чашкой для подаяния. Но он не нищий. Он — прорицатель. О нём ходят слухи: говорят, что за отсутствие зрения Бог дал ему дар видеть то, что скрыто.

Он поворачивает голову, когда мимо проходит та самая холёная женщина , и говорит спокойным, дребезжащим голосом:

— Госпожа в чёрном. Вас ждёт падение.

Она останавливается. Она поворачивается к нему. Её глаза сужаются.

— Ты обращаешься ко мне, нищий?

— Я обращаюсь к той, что носит тяжесть, — отвечает Леон. — Споткнётесь вы о собственную туфлю. Левая туфля. Через три шага.

Женщина фыркает. Ей смешно. Свита позади неё переглядывается. Она делает шаг. Второй. Третий.

Она спотыкается.

Левая туфля — с немного оторванной подошвой — цепляется за булыжник. Взмахи руками, потеря равновесие и падение. Не больно, но унизительно, прямо в грязь, на глазах у прохожих.

Свита бросается к ней, помогает встать. Она красная от гнева и стыда. Её кошелёк со свитком выпал и лежит в пыли.

Леон сидит неподвижно.

— Я же сказал, — произносит он.

Госпожа вырывается из рук служанок, поднимает кошелёк, отряхивается и шипит в сторону слепца:

— Ты… ты колдун! Шарлатан! Подосланный!

— Я всего лишь вижу, госпожа, — отвечает Леон. — И я вижу, что вы собираетесь подняться. Но падений у вас будет ещё много.

Она уходит быстрой, злой походкой, припадая на ушибленную ногу. Я смотрю ей вслед. Леон прав — она будет падать ещё не раз. Но сейчас она злится, и злость её — топливо.

Я подхожу к слепцу. Он не видит меня, но чувствует. Его голова поворачивается в мою сторону.

— Кто здесь? — спрашивает он тихо.

Я молчу.

— Кто-то… — говорит он. — Не человек.

Я улыбаюсь. Умный слепец. Я кладу медную монету в его чашку. Он вздрагивает.

— За предсказание, — шепчу я голосом, который похож на ветер.

И исчезаю.

Леон надолго замирает. А потом начинает смеяться — тихо, беззвучно.

6

Ночь выдалась душной. Луна скрылась за облаками, и Фессалоники погрузились в липкую темноту, которая давит на плечи и мешает дышать.

Леон сидит в своей каморке. Это даже не комната — чулан под лестницей забытого дома. Там пахнет плесенью и старыми тряпками. Но слепому всё равно.

Я наблюдаю за ним с порога. Невидимый. Безмолвный.

Он стоит на коленях. Перед ним — маленькая икона Богородицы, потемневшая от копоти лампады. Он шепчет молитву. Негромко, но с чувством.

Я слышу каждое слово.

— …Господи, дай мне хлеба на завтра. И дай мне силы не просить больше, чем нужно. Но если можно… если можно, Господи… пошли мне немного денег. Не для жадности. Для того, чтобы уйти отсюда. Чтобы не слышать, как надо мной смеются. Чтобы…

Он замолкает. Трёт виски.

— Голова трещит, — шепчет он. — Господи, убери боль. Или хотя бы дай мне понять, зачем она мне.

Я улыбаюсь в темноте. О, Леон. Твоя головная боль — это не проклятие. Это маленький подарок. От меня. Когда ты предсказал падение женщины, ты привлёк моё внимание. Слишком ярко ты светишься в этом мире. Тебя заметили не только люди.

Ты обращаешься к Богу, но Мамон уже услышал тебя.

Я делаю шаг вперёд.

— Деньги, — шепчу я ему в ухо голосом, который похож на звон монет. — Ты хочешь денег?

Леон вздрагивает. Он поворачивает голову, слепо всматриваясь в темноту.

— Кто здесь? — голос его дрожит. — Я никого не слышу. Но ты есть. Я чувствую тебя. Ты тот, кто был утром. Ты не человек. Зачем ты пришёл?

— Ты просил, — отвечаю я. — Я даю.

— Я просил Бога, — твёрдо говорит он.

— Бог занят. У Него войны, моры, императоры. А у меня есть время. Хочешь денег? Я могу сделать так, что ты найдёшь кошелёк. Прямо завтра утром. Полный золота.

Леон молчит долго. Его лицо искажается. Он борется сам с собой.

— Нет, — говорит он наконец. — Уходи. Ты пахнешь серой. Я не возьму.

О, как же я люблю, когда они сопротивляются. Это делает игру интереснее.

— Твоя голова будет болеть, пока ты не примешь мою помощь, — говорю я. — Каждый день. Всё сильнее.

— Тогда я буду молиться, — отвечает он. — Уходи.

Я ухожу. Но оставляю ему лёгкое прикосновение — холодное, как могильный камень. Он вздрагивает и долго не может уснуть.

Что ж, Леон. Ты выбрал сложный путь. Я подожду.

На следующее утро Фессалоники просыпаются от звона колоколов.

Теодора не теряла времени. Она объявила "Великое покаяние" — крестный ход в честь Спаса Нерукотворного. Весь город стекается к собору. Купцы закрывают лавки, рыбаки оставляют сети, даже нищие выползают из подворотен, чтобы поглазеть на процессию.

Я стою на паперти, прислонившись к колонне. Мимо проплывают хоругви, иконы, кадила. Пахнет ладаном так густо, что глаза слезятся. Монахи поют псалмы, народ кланяется, крестится, плачет.

Теодора — в центре. Она одета в тёмно-синий плащ, расшитый золотом. Она идёт с покрытой головой, смиренно опустив глаза. Она идеальна в своей роли благочестивой вдовы.

Я вижу, как она смотрит по сторонам. Она ищет их. Тех, кто громче всех критиковал её за "излишнее внимание к старым книгам". Тех, кто подозревал её в колдовстве.

Епископ Макарий — старый, сухой, с ястребиным носом. Он говорил, что её свитки "пахнут сатаной".

Логофет Димитрий — жирный, с красным лицом, который требовал проверить её записи.

И купец Ираклий — тот самый, что публично назвал её "бесноватой вдовой".

Все они здесь. Все молятся. Сложив руки. Смиренные.

Теодора подходит к большой чаше со святой водой у входа. Все прикладываются к ней. Она тоже. Она опускает пальцы в воду, крестится и утирает лицо.

Никто не замечает, как её левая рука, скрытая складками плаща, на мгновение падает над чашей. Что-то мелкое, белое, растворяющееся быстрее сахара в горячем вине, падает в воду.

Я втягиваю воздух.

Настойка мака. С примесью мяты и ещё чего-то. Не смертельно. Она не хочет их убивать. Ей нужно просто… успокоить. Сделать их тише. Послушнее.

Через час, когда процессия закончится и народ потянется к чаше, чтобы испить святой воды, епископ Макарий, логофет Димитрий и купец Ираклий первыми подойдут к ней.

К вечеру у них у всех будет болеть голова. И они будут хотеть спать. Им станет всё равно на свитки, на Теодору, на её "подозрительные занятия".

Она получит три дня покоя.

Я аплодирую ей мысленно. Умная женщина. Она не убивает врагов — она усыпляет их. И никто никогда не докажет, что это была она.

Вечер в Фессалониках опускается тихо. Леон мучается от мигрени в своей каморке. Теодора переписывает свиток в своей спальне. А в лесах Эпира Василис всё ещё следит за культистами, не зная, что накануне они принесли в жертву овцу, козу и двух кур, и, по слухам, "Тот-Кто-Живёт-Под-Горой" остался доволен.

6843-й перестаёт быть просто годом. Он становится узлом.

Я затягиваю его петлю.

7

Порт Фессалоник — это живой организм. Утром он втягивает воздух с криками чаек и скрипом снастей, днём переваривает товары, а к вечеру выдыхает усталых грузчиков и пьяных матросов.

Но порт — это ещё и рынок талантов. Здесь продаются не только вещи, но и люди. Иногда — за деньги. Иногда — за обещания.

Мария не была ни красавицей, ни богачкой. Она - дочь обедневшего ткача, который умер, не оставив ей ничего, кроме таланта к вышивке. Она могла изобразить иголкой то, что другие не могли написать кистью. Лики святых, узоры, цветы — всё выходило из-под её пальцев, как живое.

Но талант не кормил её. Она жила впроголодь в каморке над пекарней, где пахло кислым тестом и нищетой.

Всё изменилось в тот день, когда вдова Ирина, богатая судовладелица, увидела её работу на ярмарке.

Ирина была женщиной грузной, властной и, что самое важное, тщеславной. После смерти мужа она унаследовала флот и деньги, но не умение ими распоряжаться. Она хотела одного — чтобы её считали покровительницей искусств. Она купила уже три десятка икон, несколько драгоценных камней и один очень сомнительный "портрет императора", написанный, по слухам, нищим маляром из Константинополя.

Но ей нужно было больше. Ей нужна была та, кто будет говорить всем, что Ирина — великая ценительница прекрасного.

Мария подошла к ней сама вечером следующего дня.

Я наблюдал эту встречу из тени портика старого склада. Там пахло рыбой и смолой, и никто не мешал мне следить за происходящим.

— Госпожа Ирина, — низко поклонилась Мария. — Я слышала, что вы ищете вышивальщицу для вашей новой часовни. Я могу поработать для вас.

Ирина окинула её взглядом. С ног до головы. Потрёпанная одежда, худые руки, но глаза — твёрдые, уверенные.

— Ты та самая, что вышила плат для игумена Филофея? — спросила вдова, играя с жемчужным ожерельем на шее.

— Да, госпожа.

— Хорошая работа. Слышала. Но мне нужно не просто мастерство. Мне нужна преданность. — Ирина наклонилась ближе. — Ты станешь моей вышивальщицей. Я даю тебе комнату в моём доме, стол, ткани, золотые нити. Я сделаю тебе имя. Но взамен…

— Что? — спросила Мария, чуть побледнев.

— Ты будешь везде говорить, что моя коллекция — лучшая в империи. Что я разбираюсь в искусстве, как ангелы в небесной гармонии. Что я покровительствую талантам. Ты поняла?

Мария помедлила ровно столько, сколько нужно для приличия. А потом поклонилась снова.

— Я буду делать больше, госпожа. Я буду вышивать так, что ваше имя будут произносить с почтением от Фессалоник до самого Константинополя.

Ирина улыбнулась. У неё были редкие жёлтые зубы и цепкие маленькие глазки.

— Договорились. Завтра переезжаешь. И забудь имя Мария. Отныне ты — Елена Дракаина. Драконница. Так звучнее.

Мария — теперь Елена — поклонилась и ушла. Я смотрел вслед её тонкой фигурке.

Она продала своё имя за тарелку чечевичной похлёбки и крышу над головой. И за обещание славы. Она сама не знала, что скоро станет не просто вышивальщицей. Она станет той, кто вышьет саван для очень важного человека.

Но это будет позже.

Теодора тем временем продолжала свою игру.

После "святой воды" прошло два дня. Епископ Макарий слег с жесточайшей головной болью и уже трижды посылал за врачом. Логофет Димитрий спал по двенадцать часов и стал подозрительно молчалив. Купец Ираклий продал две лавки, заявив, что "торговля — суета".

А Теодора сидела в своей библиотеке и перелистывала страницы свитка, делая пометки на полях. Она выглядела довольной, как кошка, напившаяся молока.

Но довольство длилось недолго. Она узнала о слепом прорицателе от своей служанки.

— Говорят, он видит то, что скрыто, госпожа. Он предсказал падение одной знатной дамы прямо на улице, — щебетала девушка, поправляя покрывало на кровати.

Теодора замерла. Отложила перо.

— Где он сидит?

— У церкви...

Теодора подошла к окну. Солнце клонилось к закату. Она что-то обдумывала, покусывая губу.

— Приведи его.

— Госпожа? Он же слепой…

— Тем лучше. Слепой не увидит моего лица. А я — смогу увидеть его дар.

Через час Леон стоял в покоях Теодоры. Его привели под руки два слуги. Он был бледен, взъерошен. Его голова всё ещё болела — подарок, который я оставил ему.

— Вы госпожа этого дома? — спросил он, повернув голову в пустоту.

Теодора сидела в кресле напротив. Она не встала. Она разглядывала его, как диковинную вещицу с восточного базара.

— Сядь, — сказала она.

Леон сел на скамью. Руки его дрожали.

— Мне сказали, что ты умеешь видеть. Что ты предсказываешь будущее, — она говорила медленно, взвешивая каждое слово. — Скажи, что ты видишь сейчас?

Леон глубоко вздохнул.

— Я вижу… темноту. Всегда. Но я чувствую. Вы женщина. Властная. Вы что-то ищете. И вы боитесь.

— Я не боюсь, — резко ответила Теодора.

— Боитесь, — повторил Леон. — Того, что найдёте. И того, что не найдёте.

Теодора поджала губы. Она встала и подошла к нему. Остановилась в двух шагах.

— Твой дар… — сказала она. — Мне нужен кто-то, кто сможет видеть то, что я пропускаю. Кто сможет предсказывать опасности. Ты останешься у меня.

Леон поднял голову. Белые глаза смотрели сквозь неё.

— А если я откажусь?

— А если я прикажу тебя высечь за колдовство и бросить в яму до конца дней? — она улыбнулась. — Выбирай.

Он молчал долго, безнадёжно. А потом опустил голову.

— Я останусь.

— Умный выбор.

Теодора подошла к столу, налила вина в кубок. Протянула ему. Их пальцы соприкоснулись. Она задержала свою руку на мгновение дольше, чем нужно.

— Твой дар, — тихо сказала она. — Он внушает страх. Но я не боюсь. Мы сработаемся, слепец.

— Меня зовут Леон, — ответил он.

— А меня просто "госпожа". Запомни это.

Леон сжал кубок. Вино пролилось на его пальцы, но он не обратил внимания.

Я смотрел на эту сцену, прислонившись к стене.

Что дальше? Время покажет. А я — я остаюсь рядом, пряду свою нить.

8

Фессалоники не были бы Фессалониками без своего рынка. Он занимал целый квартал у морских ворот, и с утра до вечера там стоял такой гул, что, казалось, сам воздух дрожит от торга, брани и смеха.

Ставрос чувствовал себя здесь рыбой в воде. Он был не просто купцом — он был артистом. Он продавал не товары, он продавал надежду. Пучок сухой травы — «от сглаза, госпожа, приложите к изголовью, и муж перестанет пить!». Медвежий зуб в серебре — «от зубной боли, почтеннейший, клянусь Богородицей, помогает, попробуйте!». Амулеты, ладанки, засушенные ящерицы, порошки розового цвета — всё шло в ход.

Но сегодня Ставрос нервничал.

Я сидел на прилавке, скрестив ноги, наблюдая, как он перебирает свои мешочки. Он не видел меня, но чувствовал — то и дело оглядывался, будто ожидая удара в спину.

— Хороша ли торговля? — спросил его сосед, торгующий рыбой. От него разило тухлой чешуёй.

— Хороша то хороша, да только одни заботы, — буркнул Ставрос.

Заботы у него были серьёзные. В порт пришло три корабля. Не торговых — пиратских, трофейных. Их захватили в Эгейском море каталонские корсары и привели в Фессалоники на продажу. А вместе с кораблями пришли те, кого пираты не решились тронуть: жены моряков. Суровые, обветренные, с ножами на поясах и взглядами, способными просверлить доску. Их мужья либо погибли, либо остались в плену, либо сами стали пиратами. Эти женщины сошли на берег, как стихийное бедствие.

И они искали, на ком сорвать злость.

Первой в лавку Ставроса ворвалась Мать-Катерина. Так её прозвали в порту. Высокая бабища с руками, которые гнули подковы, и голосом, перекрывающим шторм.

— Ты! — рявкнула она, указывая пальцем на Ставроса. — Продал моему мужу амулет от шторма! Он вышел в море — и утонул!

Ставрос побледнел, но не растерялся. Он выставил вперёд руки, затараторил:

— Госпожа моя, свет очей моих, позвольте объяснить! Амулет работал! Он защищал от шторма. Но ваш муж, царствие ему небесное, утонул в штиль. В полный штиль! Разве это вина амулета?!

Катерина на миг замерла. Она явно не ожидала такого ответа.

— Врёшь, плут!

— Клянусь животворящим крестом! — Ставрос перекрестился с такой скоростью, будто его жалили осы. — Спросите любого матроса в порту! Тот день был тихим, как младенец в колыбели! Ваш муж, прости Господи, просто перепил и свалился за борт!

Вокруг начали собираться зеваки. Кто-то хмыкнул. Кто-то засмеялся.

Я хмыкнул тоже. Ставрос был хорош. Он врал так убедительно, что сам начинал верить в свою ложь.

Катерина побагровела. Она хотела ударить его, но её остановила подошедшая вторая женщина — худая, с пронзительным взглядом. Её звали Фотиния.

— Оставь, Катерина, — сказала она спокойно. — Этот плут нам ещё пригодится. У него есть то, что нам нужно.

— И что же? — рявкнула Катерина.

— Травы. От тоски. От бессонницы. От мужской глупости. — Фотиния посмотрела на Ставроса. — Ведь есть, купец?

Ставрос почувствовал, что шанс спасения близок. Он закивал, как болванчик:

— Есть, есть, красавицы мои! Для вас — всё что угодно! Персидский мак от печали, кипрская мята для ясности ума, фимиам из самого Египта, чтобы сны были добрыми! Берите, не пожалеете!

К вечеру Ставрос не только остался жив, но и приобрёл двенадцать постоянных клиенток. Жёны моряков решили, что этот хитрый торгаш полезен, и взяли его под свою… защиту. Теперь он был "их" купцом. И горе тому, кто тронул бы его товар.

Я наблюдал, как он, весь в поту, пересчитывает монеты. Он выглядел одновременно счастливым и загнанным в угол. Его "вторая половинка" оказалась не одной женщиной, а целой артелью суровых вдов.

— Ты влип, купец, — прошептал я ему на ухо.

Он вздрогнул, оглянулся. Никого. Только тени.

***

В переулке за рынком, там, где солнце почти не пробивается сквозь нависающие балконы, сидела старуха. Её звали Янина. Она торговала куклами.

Не теми куклами, что дарят детям. Эти куклы были сшиты из чёрной мешковины, набиты соломой и обвязаны красными нитками. У них не было лиц — только крестики вместо глаз.

— Кукла-шептун, — хрипела Янина проходящим мимо. — Шепнёт тебе, где клад зарыт. Поможет, если потерял что. Найдёт, если ищешь. Всего три медяка.

Большинство проходило мимо. Крестились. Спешили убраться подальше.

Но находились и те, кто покупал.

Я стоял напротив, прислонившись к стене бывшей кузницы. Янина чувствовала меня. Она косилась в мою сторону, но не решалась заговорить. Умная старуха.

Кукла и правда шептала. Я слышал — внутри неё был запрятан крошечный комочек высушенных жучиных крыльев. Когда её трясли, они издавали тонкий шелест, похожий на шёпот. И внушаемые покупатели слышали в этом шёпоте "указания".

Конечно, никакого клада эти куклы не находили. Они просто шумели. Но людям нужна надежда, и они платили за иллюзию.

Сегодня у Янины был особый покупатель.

Из тени вынырнула фигура — низко надвинутый капюшон, тёмный плащ. Это был слуга из дома Теодоры. Я узнал его по вышивке на рукаве.

— Мне нужна кукла, — глухо сказал он, не поднимая головы. — Для госпожи.

Янина оживилась. Засуетилась.

— Для госпожи? О, для госпожи у меня есть особый товар. — Она достала из мешка куклу, завёрнутую в чёрный шёлк. — Эта шепчет громче.

Слуга бросил монеты. Взял куклу. И исчез в переулке.

Я проводил его взглядом. Теодора собирает арсенал. Таланты, артефакты, суеверия. Она готовится к чему-то большему, чем просто чтение свитков.

Темнело. Над портом зажглись первые звёзды. Теодора ответила на мой шёпот.

9

Утро в Фессалониках началось с того, что Янина проснулась и не поверила своим глазам.

Она спала в своей каморке, заваленной тряпками и мотками ниток, на продавленном тюфяке, пахнущем мышами. Проснулась она не от петухов и не от криков разносчиков — её разбудил звон. Тяжёлый, сладкий звон серебра, падающего на пол.

Она села, протерла глаза.

На полу, возле её рабочего стола, рассыпанные горкой, лежали монеты. Не меньше двадцати серебряников.

Янина замерла. Её старое сердце забилось часто-часто. Она огляделась — дверь заперта изнутри, окно закрыто, щеколда на месте. Она была одна.

— Чертовщина, — прошептала она и перекрестилась дрожащей рукой.

Я стоял в углу, прислонившись к стене, сложив руки на груди. Я видел всё. И знал, что никакого чуда не было.

Прошлой ночью, когда старуха уснула, её последний покупатель — пьяный матрос, купивший куклу-шептуна за пять медяков — вернулся. Он был зол. Он тряс куклу, а она, по его словам, "шептала не туда". Он хотел выбить из Янины правду или хотя бы вернуть деньги.

Он влез в окно. Увидел, что старуха спит. И постоял над ней с ножом в руке.

Минуту. Смотрел.

А потом — я сам не знаю, что на него нашло — он высыпал на пол горсть серебра из своего кошеля. Высыпал, перекрестился и вылез обратно. Видимо, кукла всё-таки нашептала ему что-то. Или просто совесть проснулась.

Я хмыкнул. Иногда люди творят странные вещи.

Янина сползла с кровати, встала на колени и начала собирать монеты. Руки её дрожали. Она подносила их к лицу, рассматривала, кусала — проверяла, настоящие ли.

— Это ты? — спросила она вдруг в пустоту. Голос её был хриплым и испуганным. — Ты, кто стоишь в углу? Я чувствую тебя. Ты не человек. Ты пришёл ко мне?

Я промолчал. Не шевельнулся.

Но она, казалось, услышала мой ответ в тишине.

— Я не просила помощи, — прошептала она. — Я сама зарабатываю. Я никого не обманываю… почти… ну, может, чуть-чуть. Но куклы — они же просто тряпки. Люди сами хотят верить. Это не грех, правда?

Я не ответил. Она вздохнула, собрала монеты в мешочек и спрятала под половицу.

С этого дня она будет работать с удвоенной силой. И каждый раз, оглядываясь через плечо, будет думать, что за ней стоит некто невидимый. Некто, кто помогает ей.

А может, так оно и было. Просто не так, как она думала.

Ставрос тем временем влип по-крупному.

После того как жёны моряков взяли его под крыло, он почувствовал себя неуязвимым. И это чувство привело его прямиком к беде.

Всё началось с заказа. К нему подошёл человек в грязном плаще, от которого пахло дешёвым вином и луком.

— Мне нужно зелье, — сказал он, косясь по сторонам. — Такое, чтобы человек уснул и не проснулся. Понимаешь?

Ставрос похолодел. Он торговал амулетами и травами, но никогда не брался за яды.

— Нет-нет, почтенный, — замахал он руками. — Я такими делами не занимаюсь. Идите своей дорогой.

— Жаль, — сказал человек. И улыбнулся. — Тогда пойдёшь со мной.

Вдвоём с ещё одним верзилой, появившемся из-за угла, они схватили Ставроса за шиворот и потащили в переулки. Он брыкался, кричал, но никто не вмешался — в Фессалониках все привыкли, что крики — это обычный фон.

Его притащили в подвал, где пахло кислым вином, потом и страхом. Там сидели человек десять — бандиты, пьяницы, оборванцы. В центре комнаты на бочке сидел их главарь — одноглазый детина с татуировкой на шее.

— Торговец, — сказал он, оскалясь. — Мы слышали, ты хорошо зарабатываешь на бабьих страхах. Теперь будешь работать на нас. Будешь делать амулеты, которые приносят удачу в драке. Зелья, от которых враги слепнут. Понял?

Ставрос хотел отказаться, но ему показали нож. И он согласился.

Его заперли в другой комнате. Дали мешок трав и велели к утру сделать "порошок от сглаза для бойцов".

Но Ставрос не собирался подчиняться. Он сидел в темноте, нюхал травы и прокручивал в голове план побега. Он заметил, что из-под двери тянет сквозняком — значит, есть щель. И он слышал, как за стеной кто-то храпит.

Самое главное — он запомнил запах. Вино, которым вонял его похититель, было особенным. Это было дешёвое критское пойло, которое продавали только в одной таверне — "Три брата" у северных ворот.

Ставрос закрыл глаза и сосредоточился.

Он сбежит. И когда сбежит — он вернётся туда. Он найдёт того, кто его заказал. И он знал, кто ему поможет.

Жёны моряков были должны ему. За его травы, за его улыбки, за его лесть.

А должники, как известно, платят. Особенно если у них есть ножи и плохое настроение.

Ставрос усмехнулся в темноте. Он чувствовал, что это только начало.

Где-то в вышине, над крышами Фессалоник, я смотрел на этот город, как шахматист на доску, где фигуры ещё только расставляются.

Янина обрела тайного покровителя. Ставрос — врагов. Леон — хозяйку. Елена — имя.

Все они двигались по линиям, которые я чертил. Сами того не зная.

10

Монастырь Святой Параскевы стоял на холме, чуть в стороне от городской суеты Фессалоник. Белые стены, синие купола, кипарисы — со стороны он выглядел как райский уголок, где сёстры проводят дни в молитвах и благочестивых трудах.

Но любой рай имеет свою тёмную сторону.

Игуменья София была женщиной необычной. Полная, с круглым добрым лицом и глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь, она носила чёрное облачение с серебряным крестом на груди. Но под этим облачением билось сердце, которое жаждало не только молитв.

София любила поэзию. Не жития святых — а любовную лирику. Она переписывала стихи на вощёных табличках и прятала их под матрасом. Она привозила из редких поездок в город свитки с арабскими газелями, в которых пелось о вине, ночи и страсти.

И ещё она любила музыку. Но не ту, что звучала в церковных хорах. А ту, что играли на улицах бродячие музыканты — про разбитые сердца и неразделённую любовь.

Всё это было бы смешно, если бы не было опасно. Обнаружи такие вещи у игуменьи — и её ждал бы не просто позор, а изгнание, а то и заточение в подземелье.

Поэтому София действовала тайно.

По ночам, когда весь монастырь засыпал, она собирала в своей келье самых доверенных послушниц. Девочек, которые ещё не приняли постриг, — молоденьких, с живыми глазами и любопытными ушами.

Они садились на пол, укутавшись в одеяла, и София читала им стихи. На греческом, на латыни, иногда на арабском. Она учила их чувствовать ритм, понимать красоту слов. Она говорила им, что любовь — это не грех, даже если Бог решил иначе.

— Сестры мои, — шептала она, перебирая чётки дрожащими пальцами. — Господь создал этот мир для радости. Он создал цветы, плоды, закаты. Он создал песни птиц и шум дождя. И Он создал любовь. Неужели вы думаете, что Он хотел, чтобы мы прятали её под спудом?

Послушницы слушали, затаив дыхание. Некоторые плакали. Некоторые краснели. Все они чувствовали, что участвуют в чём-то запретном, и это пьянило их сильнее вина.

А после стихов София доставала музыкальный инструмент — маленький, похожий на лютню, спрятанный в сундуке с облачениями. И играла им мелодии, которые не одобрил бы ни один епископ.

Я видел это. Я стоял за окном, в тени кипариса, и смотрел. Свечи горели. Лица девушек были прекрасны в полумраке. София пела низким, грудным голосом песню о девушке, которая ждала моряка.

Она была безумна. Она была свята. Она была грешна.

Таким, как она, в моей истории обычно уготована печальная участь. Но кто знает? Может, на этот раз всё будет иначе.

***

В столичном административном здании сидел человек, которого все боялись и ненавидели.

Феоктист, катепан города.

Звание «катепан» давали наместникам, управляющим военными и гражданскими делами в провинции. Феоктист получил его за верную службу Константинополю — и за умение вовремя закрывать глаза на то, что не следовало видеть.

Он был коренастым, с красным лицом и руками, всегда сжатыми в кулаки, будто он готовился ударить кого-то прямо в эту секунду. Он носил вычурную одежду, унизанную золотыми пуговицами, и постоянно вытирал пот со лба платком.

Сегодня он был зол. Сильнее обычного.

Перед ним стоял писец, трясущийся, как осенний лист.

— Повтори, — рявкнул Феоктист, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница.

— Г-господин катепан, — заикаясь, произнёс писец. — Три участка земли, приписанные к монастырю Иоанна Предтечи, были проданны… э-э… без вашего ведома. Новый владелец — купец из Эпира, имя… вычеркнуто из документов.

— Вычеркнуто?! Кем вычеркнуто?!

— Чиновниками налоговой службы, господин. Они говорят, что была… ошибка.

Феоктист встал. Он был так зол, что на висках вздулись вены.

— Ошибка?! Церковные земли! Земли, которые кормят монахов! Земли, с которых я получаю сбор! Кто-то украл их у меня прямо из-под носа!

Он начал ходить по комнате, тяжело дыша.

— Найти того, кто это сделал. Найти, кто подписал бумаги. И привести ко мне. Я лично выбью из него правду — вместе с зубами.

Писец поклонился и пулей вылетел из комнаты.

Феоктист остался один. Он подошёл к окну, посмотрел на город, на порт, на монастырские купола.

— Кто-то решил, что можно безнаказанно красть у катепана, — пробормотал он себе под нос. — Ну что ж… я покажу им, что Феоктист не спит. Я перетрясу весь город. Я найду их. И тогда…

Он сжал кулак так, что хрустнули костяшки.

— …тогда они узнают, что такое мой гнев.

Я смотрел на него с высоты карниза, сидя на корточках, как ворон.

11

Ираклий не был наёмником. Он был воином. И между этими понятиями лежала пропасть. Наёмник служит кошельку, воин — клятве. А Ираклий поклялся очистить эту землю от скверны. Не той, что в душах людских — с этим пусть разбираются священники. А той, что прячется в пещерах, подвалах и старых колодцах.

В тот день он шёл по следу. След вёл от окраин Фессалоник в горы, к заброшенной каменоломне, где, по слухам, пропадали люди. Трое пастухов, двое торговцев и один мальчик. Все исчезли в радиусе полёта стрелы от старого входа в шахту.

Местные говорили: "Там нечисто. Там ветер воет голосами". Ираклий не верил в голоса ветра. Он верил в то, что можно разрубить мечом.

Он вошёл в каменоломню в полдень, когда солнце стояло высоко и свет проникал внутрь на десяток шагов. Дальше начиналась тьма.

Тьма была старой, влажной и пахла сыростью, известкой и… чем-то ещё. Чем-то сладковатым, тошнотворным. Ираклий зажёг факел, вытащил меч и двинулся вглубь.

Что он ожидал найти? Трёх бандитов, делящих награбленное? Подземный склад краденого? Может, даже шайку контрабандистов.

Он нашёл нечто иное.

Первый зал был пуст. Второй — тоже. На полу валялись обрывки верёвок и кости. Много костей. Ираклий присел, рассмотрел одну. Слишком крупная для овцы. Но странная — будто перекрученная, с наростами.

Потом он услышал звук. Не голос. Не шаги. Шелест. Будто по камню волокут мокрую ткань.

Ираклий поднял факел выше. В дальнем конце зала что-то блеснуло. Он подошёл ближе.

Блестели монеты. Золото. Серебро. Россыпью. Кувшинами. Рассыпанное по полу, сваленное в углы. Настоящая сокровищница. Тысячи монет, драгоценные камни, чаши, потиры — всё, что можно было украсть за десять лет по всей округе.

И посреди этого богатства стояла фигура. Человеческая. Но не совсем.

Кожа — серая, будто посыпанная пеплом. Глаза — белые, без зрачков. Руки — с длинными, неестественно вытянутыми пальцами, на концах которых блестели чёрные когти.

Тварь не двигалась. Она просто стояла, чуть покачиваясь, и смотрела на Ираклия пустыми глазницами.

— Ты пришёл, — произнесла она голосом, похожим на скрежет камня.

Ираклий не стал ждать. Он шагнул вперёд и рубанул мечом.

Тварь уклонилась. Быстро. Слишком быстро. Она двигалась как ящерица — рывками, угловато.

— Я не враг тебе, — прошелестела она, отступая в тень. — Я хранитель. Хранитель того, что спрятано. Ты ищешь бандитов? Их здесь нет. Они — лишь те, кто пришёл за золотом. Я их остановил. Как остановлю тебя.

Ираклий сжал рукоять меча. Он чувствовал — в этой твари нет зла в привычном смысле. Она была… другой. Созданной. Поставленной охранять эту кучу металла.

— Кто тебя создал? — спросил он.

Тварь замерла. Склонила голову набок, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Хозяин. Он ушёл. Но вернётся. Он всегда возвращается.

— Имя. Назови имя.

Тварь молчала долгую минуту. Потом произнесла одно слово, от которого у Ираклия по спине пробежал холод:

— Теодора.

Ираклий вышел из каменоломни через час. Живой, но потрясённый. Тварь не стала нападать. Она просто исчезла в глубине, растворилась в тенях. Золото осталось лежать.

Он не взял ни монеты.

Почти у самого выхода Ираклий неожиданно потерял сознание...

***

А в это же самое время, в роскошных покоях епископского дворца, святой отец Григорий перечитывал письмо из Константинополя.

Письмо было от самого императора. Точнее — от его канцелярии. И тон письма был неласковым.

"Святой отец, до нас дошли сведения, что в вашей епархии процветает монашеская вольница. Отшельники, пустынники, "святые люди" — они не платят налогов, не подчиняются церковной иерархии и, что самое главное, не вносят лепты в императорскую казну. Император озабочен. Император ждёт решений".

Григорий был человеком тщеславным. Он любил роскошь, хорошее вино и мягкие ткани. Когда-то, в молодости, он искренне верил в Бога. Но годы при дворе высушили его веру, оставив лишь привычку к обрядам и страх перед начальством.

Император ждёт решений. Значит, решения будут.

Григорий кликнул секретаря.

— Собери отряд. Человек двадцать. Мы едем в горы. Арестуем всех отшельников, каких найдём. Заковываем в цепи и везём в город. Судить будем за уклонение от налогов и неподчинение церковным властям.

Секретарь побледнел.

— Владыка, но это же… монахи. Святые люди. Многие из них годами не выходят из пещер. Они молятся за нас…

— Они слишком много молятся и слишком мало платят! — оборвал его Григорий. — Делай, как сказано.

К вечеру отряд выехал из города. Впереди, на белом коне, ехал сам епископ, кутаясь в дорогую мантию.

Они направлялись к горе Менелай, где в пещерах жили самые известные отшельники. Люди, которые отказались от всего мирского, чтобы быть ближе к Богу.

Григорий вёз им цепи.

А на горе, в пещере, старец Иоаким, покрытый пылью, с длинной седой бородой, открыл глаза и посмотрел на вход.

Он знал, что они придут. Ангел сказал ему об этом ещё три дня назад.

— Господи, прости их, — прошептал старец. — Они не ведают, что творят.

И продолжил молиться.

12

Филарет не был похож на типичного настоятеля. Он не носил тяжёлых золотых крестов, не говорил протяжным проповедным голосом и не морщил лоб при виде грешников. Он был сухощав, с острыми, цепкими глазами, и, глядя на него, любой купец сразу понимал: этот человек знает цену всему.

Когда в его монастырь ворвались встревоженные монахи с криком "Икону украли! Чудотворную икону Богородицы!", Филарет не стал рвать на себе рясу и посыпать голову пеплом. Он спокойно допил чай, вытер губы и сказал:

— Сколько просят?

Монахи опешили.

— Никто не просит, отче! Украли! Ночью! Разбили окно, срезали оклад!

— Значит, будут просить, — ответил Филарет и надел сандалии. — Ждите здесь. Я скоро.

Он вышел за ворота монастыря один. Без охраны, без оружия, без псалмов. У него был только кошель с монетами и знание человеческой природы.

Он знал, кто украл. Разумеется, знал. Его глаза и уши в городе докладывали ему обо всём. Вор по имени Харитон, имевший слабость к церковной утвари, потому что её легче было продать, — перекупил сведения, где находится икона, у позолотчика, которому задержали плату за работу два месяца назад.

Филарет нашёл Харитона в подвале таверны "Гнилая рыба", где тот уже пытался сбыть икону генуэзскому купцу. Спор был жарким: купец давал три серебряника, Харитон хотел пять.

Филарет подошёл, сел напротив, положил на стол кошель.

— Пять серебряников, — сказал он спокойно. — За икону.

Харитон узнал его и побледлел.

— Отче… я… это не я… это…

— Мне всё равно, — перебил Филарет. — Пять серебряников. Сейчас. Или я говорю городской страже, и ты получаешь три года каторги. Или, — он понизил голос, — я предлагаю тебе десять серебряников и работу.

Харитон моргнул. Купец, поняв, что сделка срывается, ретировался.

— Какую работу? — спросил вор, глядя на деньги.

— С завтрашнего дня ты будешь моим тайным информатором. Будешь рассказывать мне, кто и что крадёт на рынке. Кто замышляет против монастыря. Какие слухи ходят. Получишь монету за каждую полезную новость. И, — Филарет улыбнулся — самой своей страшной, доброй улыбкой, — если попробуешь обмануть, узнаешь, что у Бога длинная память. А у его слуг — длинные руки.

Харитон проглотил ком и кивнул.

Филарет забрал икону, оставил на столе десять серебряников и ушёл, насвистывая псалом.

В монастырь он вернулся через час, неся свёрток с чудотворным образом. Монахи упали на колени и плакали от радости.

Икону вернули на место. Вор получил работу. А в городе появился новый шпион в рясе.

***

Мануил был ребёнком, но дети в Константинополе взрослели быстро. А уличные дети — быстрее всех.

У него был враг. Торговец рыбой Ираклис, старик с красным носом и скверным характером. Ираклис однажды ударил Мануила за то, что тот случайно опрокинул его корзину с мидиями. С тех пор мальчик затаил обиду.

Но Мануил не был глупцом. Он не полез в драку — он бы проиграл. Он не поджёг лавку — это привлекло бы стражу. Он придумал иное.

У Мануила были друзья. Самые преданные, самые незаметные, самые вездесущие — уличные коты. Он кормил их объедками с рыночных прилавков, гладил, шептал им ласковые слова. И коты платили ему любовью и доверием.

Семь котов разной степени пушистости и ободранности ждали его у заброшенного колодца каждый вечер.

— Друзья мои, — сказал им Мануил, сидя на корточках. — Я прошу вас о помощи. Тот злой человек, Ираклис, обидел меня. Он ударил вашего друга. Я не прошу убивать или кусать — просто… напугайте его. Сбейте его товар. Покажите ему, что у маленьких тоже есть сила.

Коты смотрели на него жёлтыми, зелёными, голубыми глазами. Они не понимали слов. Но они понимали интонацию. И запах. Они чувствовали, что мальчик расстроен, и это задевало их кошачьи души.

На следующее утро Ираклис, как обычно, разложил рыбу на лотке. У него была хорошая рыба — свежая, серебристая, только из залива. Он уже предвкушал выручку.

И тут началось.

Первый кот — тощий, чёрный, с белым пятном на ухе — прыгнул прямо на прилавок, схватил самую крупную скумбрию и умчался прочь.

Ираклис заорал и бросился за ним. Но следом налетели ещё три кота. Они не брали рыбу — они просто бегали по прилавку, опрокидывая всё подряд. Скумбрия полетела в грязь. Кефаль покатилась под ноги прохожим. Устрицы рассыпались, как кегли.

Пока Ираклис метался, пытаясь отогнать нападавших, сзади подошли ещё трое — огромный рыжий котяра, его подруга-трёхшёрстка и маленький нахальный чёртёнок с рваным ухом. Они синхронно упёрлись лапами в заднюю ножку лотка и навалились.

Лоток пошатнулся. И рухнул.

Рыба, моллюски, весы, медяки — всё полетело в пыль. Вокруг засмеялись. Кто-то захлопал. Соседние торговцы, недолюбливавшие Ираклиса за жадность, ухмылялись, не скрывая удовольствия.

Ираклис стоял на коленях посреди разгрома, сжимая в руке дохлую сардину, и кричал в небо проклятия. Коты же, исполнив свою миссию, неспешно разбрелись по переулкам. Никто их не ловил.

Мануил, сидя на крыше соседнего дома, смотрел на это и улыбался.

Месть — это блюдо, которое подают холодным. И с рыбным гарниром.


13

Адриан был молод, хорош собой и опасен. Опасен не тем, что носил кинжал или состоял в шайке, — он был опасен своим умом. Он слишком много знал. Слишком хорошо разбирался в законах, в налогах, в том, как устроена власть. И именно поэтому его не взяли на государственную службу.

Чиновник, проводивший собеседование, посмотрел на него и сказал: "Вы слишком умны, юноша. Вы будете задавать вопросы. А нам нужны те, кто будет выполнять приказы". И Адриану указали на дверь.

Он бродил по городу несколько дней, переполненный горечью и злостью. Мир, в котором ум — порок, а тупость — добродетель, был миром, который он ненавидел. И в этом мире была женщина, которая, как говорили, понимала таких, как он.

Теодора.

Она приняла его в своём доме. Не в том старом, обветшалом особняке, а в тайном — небольшом, уютном, с толстыми стенами и тяжёлыми шторами. Она сидела в кресле, пила вино и слушала его жалобы с лёгкой, понимающей улыбкой.

— Мир не любит умных, Адриан, — сказала она, когда он закончил. — Мир любит удобных. А ты неудобен. Но я знаю кое-кого, кто ценит такие качества.

— Кого? — спросил Адриан с надеждой.

Теодора поставила кубок и наклонилась вперёд. В полумраке её глаза блеснули странным, нечеловеческим светом.

— Моего друга. Он живёт далеко, за горами, в месте, которое не нанесено ни на одну карту. Он собирает таких, как ты. Он даёт им силу, знания… и цель. Хочешь встретиться с ним?

Адриан колебался лишь секунду. Гордость, обида, жажда признания — всё это толкало его в объятия неизвестности.

— Да, — сказал он.

Теодора улыбнулась и протянула ему свиток с адресом.

— Иди к нему. Он ждёт.

Адриан взял свиток и вышел. Он не знал, что Теодора уже отправила весточку своему "другу" — существу, которое в древних книгах называли Разрушителем. И что "сила и знания", которые тот обещает, имеют цену, которую платят не монетами.

Адриан шёл навстречу своей погибели, думая, что идёт к величию.

***

А на рыночной площади, в кругу зевак, Демиан развернул настоящий спектакль.

Демиан был купцом. Не обычным — он был купцом-мошенником, и гордился этим. Он не крал кошельки и не взламывал двери. Он обманывал красиво, с размахом, с театральными жестами.

Сегодня он продавал краску.

— Краска "Слёзы морской девы"! — кричал он, вздымая над головой пузатый глиняный кувшин. — Добывается раз в сто лет на дне Эгейского моря, там, где русалки оплакивают погибших моряков! Всего одна капля придаёт вашему полотну такое сияние, что сам император закажет у вас икону!

Вокруг собрались художники. Бедные, голодные, но амбициозные. Они смотрели на кувшин с благоговением.

— Сколько? — спросил один, тощий, с въевшейся в пальцы охрой.

— Десять золотых за кувшин! — объявил Демиан. — Но только сегодня — скидка для первых трёх покупателей! Всего пять золотых!

Художники зашептались. Пять золотых — это целое состояние. Но если краска действительно так хороша…

Первый покупатель отсчитал монеты. Второй — продал единственное пальто. Третий — отдал серебряный крест, доставшийся от матери.

Демиан с улыбкой вручил им кувшины и быстро исчез в толпе, пока художники не решили проверить товар.

А проверить стоило. Внутри кувшинов была обычная известь, смешанная с толчёным перламутром и морской водой. Хорошая подделка, но на солнце она выцветала за два дня.

Художники поймут это позже. Слишком поздно. Демиан уже будет далеко, в соседнем городе, с новым товаром и новой легендой.

Я сидел на балке над площадью и смотрел на эту комедию. Вор Харитон, нанятый Филаретом, уже записывал имя Демиана в свой список. Адриан уходил в горы навстречу тьме. Ираклий зализывал раны после встречи с тварью.

Все нити сплетались в один клубок, и где-то в центре этого клубка сидела паучиха Теодора, попивая вино и улыбаясь.

Город кипел. Грех цвёл. История продолжалась.

14

При дворе императора было душно. Не от печей — от сплетен.

Мария, придворная дама, сидела у окна в своих покоях и перебирала янтарные чётки. Пальцы двигались медленно, ритмично, будто считая чужие грехи. Ей было сорок пять, она была худа, остролица, и её улыбка напоминала трещину на засохшей глине.

Она ненавидела Константина.

Константин был молод, честен и, что самое ужасное, удачлив. Он служил в казённой палате, но не брал взяток. Он проверял ведомости, но закрывал глаза на мелкие грехи бедняков. Он возвращал переплаченные налоги. Он нравился людям. Император похвалил его дважды. Дважды!

Мария не могла этого вынести.

— Честность, — прошипела она, обращаясь к своей служанке Евдокии, — это не добродетель. Это оскорбление. Каждый раз, когда этот мальчишка возвращает медяк нищему, он говорит всем нам: "Я лучше вас". Этого я ему не прощу.

Она начала плести паутину.

Сначала — слух. Брошенный в ухо жене начальника стражи: "Константин якшается с еретиками. Говорят, он тайком посещает собрания павликиан". Жена начальника стражи, любившая сплетни, разнесла это по дворцу за день.

Потом — письмо. Анонимное, с обвинением в казнокрадстве. Написанное почерком, подражающим почерку Константина. Мария была мастерицей подделок.

Потом — слеза. Она подошла к императору на приёме, опустила глаза и сказала дрожащим голосом: "Государь, мне жаль тревожить тебя, но Константин… он оскорбил мою честь. Сказал, что я беру взятки с просителей. Я, которая служила твоей матери!" Император нахмурился, но промолчал. Он не любил скандалов.

Удар был нанесён. Константин ещё не знал, что его репутация уже трещит по швам.

***

Но в империи была сила, которая не терпела обмана. Эта сила звалась Феодор Мелицен, логофет геникона — главный налоговый чиновник империи.

Феодор был стар, лыс, с длинными седыми усами и глазами, которые, казалось, видели сквозь камень. Он не спал по ночам, он читал отчёты. Он не пил вина — он пил настой из горьких трав, чтобы не терять ясности ума. У него не было друзей. У него были "осведомители".

Он называл их так: глаза и уши. Дворцовые слуги, рыночные торговки, писцы, ночные сторожа, проститутки, монахи, дети. Они приносили ему правду. Он платил за правду монетой или услугой.

В день, когда слух о Константине достиг его ушей, Феодор сидел в своём кабинете и пил отвар. Он выслушал доклад осведомителя — мальчика-конюха, который подслушал разговор Марии с Евдокией через замочную скважину.

— Она лжёт, — сказал мальчик.

Феодор кивнул.

— Я знаю. Дай мне три дня.

За три дня он собрал всё.

— Мария действительно берёт взятки с просителей. Небольшие, прячет в дубовых сундуках под полом. Константин же чист. Он не еретик, не вор, не насильник. Он просто молод и глуп, но честен.

Феодор выждал момент.

Через три дня, на заседании Совета, когда все верили, что Константина вот-вот арестуют, Логофет встал и подал императору три доклада.

— Первый. Донос на Константина — подделка. Второй. Письмо с обвинением в казнокрадстве — написано рукой Марии, её служанка Евдокия созналась под допросом. Третий. Список взяток, полученных Марией за последние полгода. С именами, датами и суммами.

В зале повисла тишина.

Император прочитал, побледнел, потом покраснел.

— Мария, — сказал он тихо, — ты обвиняешься в клевете, лжесвидетельстве и казнокрадстве. Стража!

Мария побелела, как мел. Она открыла рот, но не издала ни звука. Её увели.

Константин смотрел на Феодора с благоговением. Феодор пожевал ус и сказал ему, когда все вышли:

— Ты честен, мальчик. Это редкость. Береги это. Но добавь немного хитрости. Иначе тебя сожрут.

Он повернулся и ушёл, оставив Константина стоять в пустом зале с чувством, что он только что видел меч империи в действии.

***

А на рыночной площади, в трёх кварталах от дворца, Мануил кормил котов рыбными головами и размышлял, как ему достать книги, которые обещал ему старый монах-расстрига...

История не стояла на месте. Она дышала, воровала, молилась и лгала. И каждый новый день приносил новую нить в этот бесконечный гобелен, который ткала сама жизнь.

15

Симон провалил экзамены. Все три.

Грамматика — с треском. Риторика — с позором. Философия — с таким грохотом, что преподаватель, старец с бородой до пояса, перекрестился и сказал: "Сын мой, ты не просто не знаешь Платона — ты его оскорбляешь".

Симону было всё равно. Он не любил Платона. Он любил себя. И был твёрдо уверен, что мир просто ещё не оценил его талантов.

Главный талант Симона был прост и страшен: он умел врать. И не просто врать — он умел врать красиво, убедительно, смотреть в глаза и плакать, если нужно. Он мог продать песок в пустыне, уговорить монаха сбрить бороду и убедить рыбу выпрыгнуть из воды.

— Константинополь, — сказал он себе, глядя в мутное зеркало в дешёвой гостинице. — Там нужны такие, как я. Там большие деньги. Большие дворцы. Большие дураки.

Он собрал узелок — три рубахи, краюху хлеба, флягу воды и медный крестик, который носил скорее для удачи, чем для веры — и отправился в путь.

Дорога до Константинополя была длинной. Шёл дождь. Сапоги промокли. Симон проклинал всё на свете, но продолжал идти. Он знал: его ждёт великое будущее. Осталось лишь убедить в этом кого-нибудь с деньгами.

На третий день пути, уже на подступах к городу, он встретил её.

Она стояла у обочины, под старой оливой, и поправляла сбившуюся сандалию. Длинные тёмные волосы спадали на плечи. Тонкая талия. Глаза — такие чёрные, что в них можно было утонуть. Одета просто, но ткань дорогая. Чужестранка? Аристократка, путешествующая без охраны? Странно.

Симон остановился как вкопанный.

— Госпожа, — сказал он, мгновенно включив обаяние, — позволите ли помочь? Дороги здесь опасны, одинокой женщине не стоит…

Она подняла на него глаза и улыбнулась. Улыбка была медленной, тёплой, будто приглашающей.

— Ты так добр, путник. Я и правда сбилась с пути. Мой экипаж сломался, слуги сбежали… Я ищу ночлег. Ты не знаешь места поблизости?

Симон знал. Он знал всё. Или делал вид.

— Знаю, госпожа. Чуть впереди, за поворотом, есть дом. Старый, но с крышей. Я провожу вас.

Она взяла его под руку. Пальцы у неё были холодные. Очень холодные.

Они пошли по тропинке, уходящей в лес. Солнце село. Симон болтал без умолку — о своих талантах, о Константинополе, о великих делах, которые он совершит. Она молчала, только улыбалась и кивала.

Дом появился внезапно. Старый, двухэтажный, с заколоченными окнами. Над крышей кружили вороны.

— Вот, — сказал Симон. — Пришли.

— Замечательно, — ответила она. И голос её изменился. Стал глубже. Ниже. Чуть хриплым.

Она толкнула дверь. Та открылась без скрипа, будто ждала.

Внутри было темно. Пахло пылью, плесенью и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным. Симон шагнул внутрь, ища взглядом свечу.

— Госпожа, тут темно, давайте я…

Он обернулся.

Её не было.

Вместо неё в дверях стоял кто-то другой. Высокий. Худой. С бледной кожей, которая светилась в темноте, как старая кость. И глаза — не чёрные, а горящие жёлтым огнём, без зрачков.

— Ты хотел великого будущего, Симон? — произнесло существо голосом, который шёл будто из-под земли. — Я дам тебе его.

Из темноты позади него выступили фигуры. Силуэты. Сгорбленные. С длинными руками.

Симон попятился.

— Постойте… я… я ошибся домом. Я пойду.

Дверь за его спиной захлопнулась сама собой.

— Ты никуда не пойдёшь, — сказала тварь. — Ты хотел продать свой талант? Продай. Настоящему покупателю.

Симон открыл рот, чтобы закричать. Изо рта не вырвалось ни звука.

Где-то в глубине дома, во тьме, кто-то засмеялся. Женским смехом.

***

А в Константинополе, в порту, старый купец, торгующий амулетами, поднял голову, почувствовав холодный ветер с севера.

— Кто-то только что вошёл в город скверной дорогой, — пробормотал он. — И это не человек.

Он перекрестился и закрыл лавку.

Город жил. Город не знал.

16

Симон не кричал. Он не мог. Горло сдавило невидимой рукой, и воздух выходил из лёгких тонким, свистящим хрипом. Он пятился, но стена уже упёрлась в спину.

Существо с жёлтыми глазами шагнуло ближе. Сгорбленные фигуры из темноты тоже двигались — странно, ломано, будто их кости были составлены неправильно.

— Продай, — прошептала тварь. — Продай свой дар. Всё равно ты используешь его во зло. Так пусть зло будет настоящим.

Симон хотел сказать, что он не такой, что он хороший, что он только начинал, что ему всего двадцать. Но язык не слушался. Он чувствовал, как что-то холодное подбирается к его горлу, к глазам, к мыслям…

И тут дверь дома взорвалась внутрь. Буквально — взорвалась. Доски разлетелись в щепки, и в проёме, на фоне лунного света, стоял человек с арбалетом.

— Отойди от мальчика, — сказал он спокойно. — Или я стреляю.

Симон моргнул. В горле отпустило.

Существо обернулось, шипя.

— Кто ты, смертный, чтобы мешать моей охоте?

— Фома, — ответил человек, не опуская арбалета. — Охотник. Я читаю следы.

Человек вошёл внутрь. Он был средних лет, коренастый, в кожаном доспехе, с грубым обветренным лицом и внимательными серыми глазами. На поясе висело несколько ножей, за спиной — колчан с болтами.

— Ты читаешь следы? — прошипела тварь. — Здесь нет следов. Здесь только тьма.

— Ты ошибаешься, — сказал Фома. — Каждое существо оставляет следы. Даже те, кто притворяется красивой женщиной. Ты стёрла свои, но плохо. Я видел твои отпечатки у ручья. Ты идёшь прихрамывая на левую ногу. Твои когти оставляют три борозды, а не четыре. И ты боишься серебра.

Он вытащил из-за пазухи серебряный крест на цепи и шагнул вперёд.

Тварь взвыла и отшатнулась. Сгорбленные фигуры заметались, рассыпаясь тенями.

— Уходи, — сказал Фома. — Или я пришлю тебя туда, откуда ты выползла.

Существо сверкнуло жёлтыми глазами, зашипело — и растворилось в воздухе. Дом вдруг стал просто домом — старым, пыльным, заброшенным. Тьма рассеялась, и в щели между досок пробился лунный свет.

Симон сполз по стене и сел на пол, дрожа.

— Ты… ты спас меня. Кто ты?

— Я уже сказал. Фома. Я охотник. Иду за той тварью уже три дня. Ты просто оказался не в то время не в том месте.

— Я хотел… я хотел обманывать людей. Я шёл в Константинополь врать.

Фома посмотрел на него долгим взглядом. Взял арбалет за спину и протянул Симону руку.

— Вставай. Врать — не грех. Грех — врать себе. Пойдём. Расскажешь мне всё. А потом я решу, сдать тебя страже или научить читать следы.

Симон взял протянутую руку. Впервые в жизни он почувствовал, что ложь не спасёт. А правда — может.

***

В тот же день, Мануил заканчивал подготовку своей второй операции.

На этот объектом его мести было не просто обидчик, а целое ведомство — Приказ городских сборов. Канцелярия, в которой сидели трое чиновников, брали взятки с рыбаков за право торговать на пристани. Мануил знал это от Харитона, который теперь работал на Филарета и иногда делился информацией с мальчишкой за кусок хлеба.

Мануил не мог поджечь здание. Не мог разбить окна. Не мог украсть деньги. Но он мог… нагадить. Буквально.

У него были "информаторы". И... голуби.

— Голуби — это глаза города, — поучал его старый разносчик воды. — Они всё видят. И всё помнят.

— А могут ли они… мстить? — спросил Мануил.

Разносчик засмеялся и научил его одному трюку: если рассыпать на подоконнике смесь из толчёного зерна, аниса и рыбьего жира, голуби слетятся туда тучей. А если то же самое сделать на крыше — они будут садиться на карниз, на окна, на головы входящих. И гадить. Много. Везде.

Мануил сделал всё аккуратно.

Ночью он пробрался к зданию Приказа. Рассыпал смесь на широкий каменный подоконник главного зала заседаний. Особо щедро — на козырёк над входом. И добавил чуть-чуть проса с мёдом на ступени.

На рассвете голуби начали собираться.

Сначала — пять. Потом — двадцать. Потом — сотня.

К тому времени, когда первый чиновник, толстый и сонный, открыл дверь Приказа, на крыше сидела целая армия. Белая, серая, пёстрая. Воркование стояло такое, что было слышно за три квартала.

Чиновник поднял голову.

И получил порцию прямо в лицо.

— Ах вы твари! — заорал он, размахивая руками.

Голуби взлетели. И сели обратно. Ещё гуще.

В течение часа здание Приказа превратилось в голубиный сортир. Окна — белые. Перила — белые. Крыльцо — скользкое. Крыша — покрыта слоем помёта толщиной в палец. Чиновники бегали с тряпками, кричали, проклинали всё на свете, но голуби возвращались снова и снова.

Пришлось вызывать стражу. Стражники смеялись. Чиновники краснели от злости.

Приказ временно закрыли для посетителей. Рыбаки вздохнули с облегчением. Мануил, сидя на крыше соседнего дома, смотрел, как голубиное воинство празднует победу, и улыбался.

Месть не обязательно должна быть кровавой. Иногда достаточно быть наглой. И пернатой.

Он погладил чёрного кота, сидевшего рядом, и прошептал:

— Передай остальным. Завтра — новый план.

Город кипел.

17

В маленькой церкви на окраине Константинополя пахло ладаном, воском и сыростью. Прихожан было немного — старухи, несколько торговок, двое нищих. Но сегодня пришли и другие — те, кто жаловался на "наваждение".

— Батюшки светы, — шептала женщина в чёрном платке, — мне всю ночь мерещится, что по стене кто-то ползёт. Чёрный, длинный. Шепчет. Не даёт спать. Соседка сказала — порча.

— Тьфу, порча, — фыркала другая. — У меня муж каждую ночь встаёт и идёт к окну. Говорит, его кто-то зовёт. Я свечу ставила — не помогает.

— Наваждение, — хором заключили старухи. — Надо отца Игнатия звать.

Отец Игнатий был молод для монаха — тридцать лет, с рыжеватой бородкой, худой и длинный, как жердь. Глаза у него были светлые, немного безумные. И голос — голос у него был особенный. Он пел.

Он пел не как все. Он пел так, что стены дрожали. Он пел так, что у прихожан слипались глаза. Он пел так, что, по слухам, из иконы Богородицы один раз капнула слеза. Или это была смола от свечи — никто не разобрал.

Но главное: когда Игнатий пел, злые духи уходили. Уходили быстро, с воем, иногда с матершиной.

Узнав о "наваждении", Игнатий надел епитрахиль, взял кадило и вышел к людям.

— Где страждущие? — спросил он громко.

— Здесь, батюшка! — замахали руками женщины.

Игнатий посмотрел на них, на тёмные круги под глазами, на дрожащие руки. Кивнул.

— Будем петь. Всем стоять. Не садиться. Кто сядет — того дух догонит. Готовы?

Он открыл рот.

И запел.

Это был не церковный канон. Это был древний напев, который он вычитал в старой книге, запрещённой патриархом. Говорили, что этот напев слышали ещё пустынники в Египте. Он проникал в кости. Он вибрировал в зубах.

Ааааааааааааааааааааааааааааа-ааа-ааа-ааа-ааа…

Женщины побледнели. У одной задрожала нижняя губа. Другая схватилась за сердце. Нищий на пороге икнул и проснулся.

Из угла церкви, где стояла старая икона, вдруг раздался тонкий, похожий на комариный писк звук. Он становился выше, выше — и лопнул.

Все вздохнули.

— Ушёл, — сказал Игнатий, утирая пот. — Чувствуете? Воздух стал чище.

Женщины закивали. Правда, одна из них уже спала стоя, прислонившись к стене. Другая икала. Третья не слышала вообще ничего — у неё заложило уши.

Но наваждение прошло. Или просто все так устали, что им стало всё равно.

Спасибо, отец Игнатий.

***

А в роскошном особняке, за тяжёлыми шторами, Теодора металась по комнате, как тигрица в клетке.

— Они смеют! — шипела она. — Смеют сомневаться в моей силе! Эта монашка на рынке сказала, что мои травы не помогают от лихорадки. Портной отказался шить платье по моему рисунку — сказал, что "устарел фасон". А этот… этот монах… выгнал моего духа из той церкви!

Она остановилась у стола и смахнула кубок с вином на пол.

— Я сделаю так, что они все запомнят этот день!

Теодора была не просто злой женщиной. Она стала ведьмой — хоть и не признавалась в этом. Она умела шептать на ветер. Умела смешивать травы так, что у человека начинался жар, а потом — исповедь. Но сегодня она хотела масштаба.

Она вышла на балкон. Внизу, на площади, люди гуляли, торговали, ругались. Жили.

Теодора подняла руки к небу и зашептала странные слова — старые, почти забытые. Слова, которые она выучила у своей бабки, а та — у цыганки в Эфесе.

— Пусть каждый, кто смеялся надо мной, — шептала она, — чихнёт. Пусть каждый, кто плевал в мою сторону, закашляет. Пусть каждый, кто не верит в мою силу, почувствует её на своей шкуре. Легко. Не смертельно. Но чтобы запомнили.

Она дунула в ладони и рассыпала пепел в воздух.

Ветер подхватил его и понёс по городу.

Через час началось.

Сначала чихнул булочник. Потом — стражник у ворот. Потом — сразу пять монахинь у фонтана. К вечеру кашлял каждый второй. У кого-то поднялась температура. У кого-то потекло из носа. Люди ходили хмурые, сморкались в рукава и кляли "дурной воздух".

Теодора стояла на балконе, кутаясь в шаль, и улыбалась.

— Это вам за ересь, — прошептала она. — За то, что не чтите старых богов. За то, что забыли, кто даёт дождь и засуху. За то, что смеётесь над теми, кто помнит.

Она кашлянула. Один раз. Потом ещё.

Вечером Теодора слегла с насморком. То ли простыла на балконе, то ли пепел ударил в голову слишком сильно. Магия не щадит никого — даже тех, кто её творит.

***

Наутро в столицу въезжал Фома. Рядом с ним шёл Симон, с обвязанным горлом и красными глазами.

— Что это с ними? — спросил Симон, глядя на чихающих горожан.

— Похоже на простуду, — ответил Фома. — Но слишком внезапную. Слишком ровную. Тут пахнет не просто ветром.

Он принюхался.

— Пахнет бабскими чарами. Будем искать, кто это устроил.

Симон чихнул.

— Будем, — сказал он и утёр нос рукавом.

Город чихал, кашлял и сморкался.

18

Анна стояла у окна в доме отца и смотрела, как по улице ведут арестованного. Не её отца — пока что. Но она знала: завтра могут прийти за ним.

Её отец, Никифор Кантакузин, был мелким чиновником при Приказе благочестия. Он проверял, правильно ли горожане молятся. До недавнего времени это была синекура — он сидел, пил чай с мятой и ставил печати. Но после того, как патриарх объявил "охоту на еретические шептания", работа стала опасной.

Вчера к отцу приходил человек от вельможи. Вельможа, имени которого Анна не знала, но голос у посланца был маслянистый, сказал так: "Твой отец пропустил три доклада о неправильных молитвах. Это можно исправить. Заплати. Или… отдай дочь". Отец прогнал посланца. Но сегодня утром он сидел бледный и трясущийся — ему принесли уведомление о проверке.

— Папа, — сказала Анна тихо, — я пойду к нему.

— Куда? Зачем? — вскинулся отец.

— Спасать тебя.

Она не сказала, как именно. Она просто надела лучшее платье, причесалась, взяла в руки маленький крестик — и вышла.

Вельможа жил в большом доме у Ипподрома. Анну пропустили без очереди. Она вошла в зал, где пахло ладаном и вином, и увидела его. Он сидел в кресле — огромный, как бочка, с жирными пальцами, унизанными перстнями. И улыбался.

— Ах, Анна, — сказал он, не вставая. — Ты пришла. Умная девочка. Садись.

Она села на краешек стула.

— Я согласна, — сказала она. — На твоё предложение. Но с условием.

— С условием? — вельможа поднял бровь. — Ты смелая.

— Я хочу, чтобы ты не просто закрыл дело отца. Я хочу, чтобы ты дал ему повышение. Перевёл в другой приказ. Подальше от патриарших глаз.

Вельможа засмеялся. Живот его заколыхался.

— А ты торгуешься! Нравится. Хорошо. Будет тебе повышение. А ты — будешь моей. Сегодня.

Анна кивнула. Внутри всё сжалось, но она не показала вида. Она думала об отце. О том, что он хотя бы будет жив.

Вельможа протянул руку, чтобы погладить её по щеке.

И в этот момент за окном раздался крик:

— Пожар! Горит!

Вельможа дёрнулся, выругался и выбежал из комнаты. Анна осталась одна. Она сжала крестик в руке и прошептала:

— Спасибо, Господи. Ещё немного времени.

Она не знала, что пожар устроила шпана — они просто хотели отвлечь стражу, пока воровали яблоки с телеги. Но Провидение иногда работает через мальчишек с огнивом.

Время было выиграно. Но сделка оставалась в силе.

***

В тот же день, в другой части города, на монетном дворе, Мария (та самая, бывшая придворная дама, сосланная после разоблачения Феодором) творила своё чёрное дело.

Ссылка не сломила её. Она сделала её злее. И хитрее.

Подкупив двух мастеров-чеканщиков, она проникла в подвал монетного двора. Там, при свете чадящих ламп, она вынула из мешка свой главный инструмент — поддельный штемпель.

На нём был вырезан профиль. Женский. С острым носом, тонкими губами и самодовольной улыбкой. Её собственный профиль.

— Пусть император смотрит на свои портреты, — прошептала она. — А народ будет носить в карманах меня.

В тот вечер в обращение ушла первая партия монет — золотых. На них был изображён профиль женщины. Чиновники не заметили — темно, устали, да и кто смотрит на монеты, когда считаешь деньги?

К утру тридцать монет с лицом Марии ушли в оборот. Одна попала рыбаку за рыбу. Другая — в церковную кружку. Третья — к Фоме, который купил хлеб и заметил странность.

— Симон, — сказал он, вертя монету в пальцах, — посмотри-ка. Это кто, по-твоему?

Симон, всё ещё хриплый после простуды, глянул и присвистнул.

— Это не император. Это какая-то баба. Злая. И довольная.

Фома спрятал монету в карман.

— Это улика. Или начало новой беды. Пойдём, надо найти того, кто это сделал.

Они пошли по следу — следу, который вёл прямиком к монетному двору. А там, за тёмными окнами, Мария уже планировала свой следующий шаг.

Город звенел монетами. И на некоторых из них улыбалась та, кого никто не выбирал.

19

В винной лавке у порта пахло кислым вином, луком и застарелым потом. За столом в углу сидел Иоаннис — "протовестиарий", начальник императорской гардеробной.

Должность звучала смешно, но власть имела огромную. Кто следит за гардеробом императора, тот знает все тайны: кто входит, кто выходит, у кого порван рукав, а у кого — совесть. Иоаннис был маленьким, сутулым, с хитрыми глазками и привычкой потирать руки, будто он всё время моет их.

Напротив него сидел Анастасий — владелец солеварен, толстый, краснолицый, с пальцами, унизанными перстнями. Он нервно крутил в руках пустой кубок.

— Ты звал меня, Иоаннис? — спросил Анастасий. — Если речь о поставках соли для дворца — цена поднялась. Пески, понимаешь…

— Пески, — перебил Иоаннис мягко, — могут подождать. А вот твоё будущее — нет.

Анастасий побледнел.

— О чём ты?

— О том, что ты в списке. На проверку. Патриарх решил, что солеварни — слишком прибыльное дело для человека, который не жертвует на храмы.

— Я жертвую! — вскинулся Анастасий. — Я каждый месяц…

— Ты жертвуешь медяки, — сказал Иоаннис и улыбнулся. — А надо — золото. И не храмам. А людям.

Анастасий нахмурился:

— Каким людям?

— Хорошим, — загадочно ответил Иоаннис и подлил вина. — Слушай меня внимательно, Анастасий. Я хочу тебе помочь. У меня есть… агенты. Они знают, кому надо дать, сколько и за что. Но ты должен слушаться. Без вопросов.

— Агенты? Кто они?

Иоаннис махнул рукой в сторону двери. В проёме стоял сторож из городской управы. Он был пьян в стельку, покачивался и держался за косяк.

— Вот один из них, — сказал Иоаннис. — Его зовут Фока. Он видит всё. Правда, помнит не всё. Но видит.

Фока икнул и улыбнулся беззубым ртом.

— Служу императору! — провозгласил он и рухнул лицом в стол.

Анастасий смотрел на это с ужасом.

— Ты шутишь?

— Нисколько, — ответил Иоаннис. — Умный человек использует любую руку, даже дрожащую. Фока знает, кто входит в управу ночью. Он знает, где лежат бумаги. Он знает, кто берёт взятки, а кто — нет. И он умеет молчать. Потому что не помнит, что видел.

Анастасий помолчал. Потом налил себе ещё вина. И кивнул.

— Что я должен делать?

Иоаннис наклонился к нему и зашептал. Слова были простые: дай тому, дай этому, подмажь того, пригрози этому. Искусство подкупа — это не математика, это музыка. Главное — не фальшивить.

— Сделаешь так, — закончил Иоаннис, — и твоя соль будет чиста перед законом. И перед патриархом. И перед императором.

Анастасий кивнул.

***

Через два дня Анастасий собрал в своём доме "уважаемых людей". Купцов, ростовщиков, двух судей, одного полководца в отставке и священника, который любил хорошо поесть.

Все сидели за длинным столом, уставленным яствами. Анастасий поднял кубок.

— Братья, — сказал он. — Мы все знаем, что городом правят не те, кто умеет, а те, кто имеет. Но мы можем это исправить. Не бунтом. Не войной. А… договором.

— О чём ты? — спросил ростовщик, щурясь.

— О круговой поруке. Мы помогаем друг другу. Я даю соль — ты даёшь деньги. Ты даёшь деньги — он даёт охрану. А он даёт молитву. Все при деле. Все прикрыты. Никто не тонет.

Священник одобрительно кивнул:

— Это по-христиански. Поддерживать друг друга.

Полководец усмехнулся:

— Это называется "заговор", отче.

— Заговор — это когда против власти, — поправил Анастасий. — А мы — за власть. За правильную власть. За ту, которая нас уважает.

Все переглянулись. И подняли кубки.

Анастасий выдохнул.

Но в углу комнаты, за шторой, стоял мальчишка-слуга. Он слышал всё. И он уже бежал к Мануилу.

Мануил, сидя на крыше, чистил яблоко и слушал запыхавшийся рассказ.

— Заговор, значит? — сказал он. — Круговая порука. Уважаемые люди.

Он откусил яблоко и задумался.

— Надо будет за ними последить. И запомнить все лица. Пригодятся.

Он улыбнулся. В городе зрело что-то большое. И Мануил хотел быть к этому причастен — не как жертва, не как пешка, а как тот, кто дёргает за ниточки.

Яблоко хрустело на зубах. Вечер опускался на Константинополь.

20

Димитрий чистил конюшни у дома вельможи. Работа была грязная, вонючая, но давала крышу над головой и миску похлёбки. Он не жаловался. Он вообще мало говорил — заикался с детства, поэтому предпочитал слушать.

А слушать он умел.

В тот вечер он чистил стойло, когда в конюшню вошли двое. Димитрий замер за перегородкой, затаив дыхание. Он узнал голоса: один — вельможа (тот самый, что сделал предложение Анне), второй — его управляющий, хитрый грек по имени Крисп.

— Ты уверен, что бумаги у него? — спросил вельможа.

— Да, господин. Он хранит их в тайнике под полом в старой башне. Я сам видел, — ответил Крисп.

— Кто ещё знает?

— Никто. Только он и мы. Но он собирается передать их патриарху завтра на рассвете. Если патриарх их получит, полгорода полетит. И мы — первыми.

— Этого нельзя допустить. Найми людей. Но тихо. Чтобы никто не знал.

— Уже нашёл. Они будут ждать у выхода из башни. Без свидетелей.

Вельможа хмыкнул и вышел. Крисп задержался на мгновение, поправил седло и тоже ушёл.

Димитрий вылез из-за перегородки, весь в соломе, и дрожал. Он понял, что стал свидетелем чего-то страшного. Кто-то собирался украсть бумаги. Или убить их владельца. Или и то, и другое.

Он не знал, что делать. Бежать к страже? Но его не станут слушать, заику-конюха. Бежать к патриарху? Убьют по дороге.

Он решил идти к тому, кто слушает всех, — к мальчишке на крыше. К Мануилу.

Мануил выслушал сбивчивый, заикающийся рассказ Димитрия, сидя на краю водосточной трубы. В руках он вертел монету с лицом Марии.

— Старая башня? Бумаги? Завтра на рассвете? — переспросил он. — Это интересно. Очень интересно.

— Ч-что мне д-делать? — спросил Димитрий.

— Ты уже сделал, — сказал Мануил. — Ты рассказал мне. А теперь — забудь. Чисти конюшни. Если спросят — ты ничего не слышал. Ясно?

Димитрий кивнул и убежал.

Мануил спрыгнул с трубы...

***

В ту же ночь, во дворце, в зале для совещаний, горели свечи. За столом сидел Алексей, глава дворцовой стражи. Это был высокий, жилистый мужчина с седыми висками и шрамом через левую бровь. Говорили, что он получил его в битве с болгарами. На самом деле — упал с лошади пьяный, но эту версию не афишировали.

Перед ним стояли десять человек. Его "лучшие" люди. Те, на кого он мог положиться.

— Слушайте сюда, — сказал Алексей, постучав пальцем по карте города. — До меня дошли слухи. Не знаю, насколько правдивые, но игнорировать их нельзя. Говорят, какой-то торговец, не то солью, не то рыбой, собирается стать слишком влиятельным. Настолько, что может тягаться с императором.

— Торговец? — усмехнулся один из стражников. — Что он может сделать? Купить всех?

— Именно это он и делает, — мрачно ответил Алексей. — Покупает чиновников, судей, даже священников. А завтра, по слухам, он должен получить какие-то бумаги, которые дадут ему власть над половиной города.

— И что мы должны сделать? — спросил другой стражник, настороженно.

Алексей посмотрел на него долгим взглядом.

— Наша задача — не допустить, чтобы этот торгаш стал сильнее императора. Даже если для этого придётся… нарушить закон.

— Но мы — стража. Мы — закон.

— Мы — стена, — отрезал Алексей. — И стена иногда должна давить, а не только защищать. Завтра на рассвете мы будем у старой башни. Мы перехватим бумаги. И мы поставим этого выскочку на место.

Стражники переглянулись. Но спорить никто не посмел.

Алексей вышел на балкон и посмотрел на спящий город. Он не знал, что завтрашнее утро перевернёт всё. Что бумаги, которые он собирался перехватить, на самом деле вели к гораздо более крупной рыбе, чем простой торговец солью.

И что на крыше напротив кто-то сидел, смотрел на дворец и улыбался в темноте.

21

Утро началось не с пения петухов, а с гула. Гул шёл откуда-то из-за стен, нарастал, перекатывался, как прибой. Сначала его приняли за грозу. Но небо было чистым. Это был не гром. Это были голоса.

— На всех хватит! — кричали за стенами. — На всех хватит! Открывайте ворота! На всех хватит!

Город всколыхнулся. Торговцы побросали лотки. Стража побежала на стены. Женщины хватали детей и прятались в домах. Мужчины хватались за ножи.

За стенами стояли они. Мятежники. Их было не десять, не сто — тысячи. Они пришли с севера, с юга, с гор и с равнин. Крестьяне, ремесленники, беглые солдаты, разорившиеся купцы. Одни — с дубинами, другие — с ржавыми мечами, третьи — с кольями и вилами. Но все кричали одно и то же:

— На всех хватит!

Это был не просто лозунг. Это была программа. Осаждённые ещё не знали, что походом руководил не один человек, а "совет уважаемых людей" — тех самых, что собирались у Анастасия. Соль, зерно, железо, вино — всё было поделено заранее. Мятежникам обещали, что после взятия города "хватит на всех": хлеба, денег, земли, прощения. Всё, что они отберут у богатых, пойдёт бедным. Им обещали рай на земле. И они поверили.

На стенах Константинополя царила паника. Солдаты метались, не зная, что делать. Начальник стражи Алексей ещё не вернулся из рейда к старой башне. Командовать было некому.

— Где Алексей?! — кричали одни.

— Он ушёл! — отвечали другие.

— Кто поведёт нас?!

Тишина.

Потом на стену поднялся Андроник — старый центурион, давно вышедший в отставку, но ещё крепкий, с деревянной ногой и острым языком.

— Ну что, сынки, — сказал он, опираясь на копьё. — Видно, придётся мне вспомнить молодость. Давайте сюда стрелы. И молись кто умеет.

Он сплюнул через зубы и посмотрел вниз, на волну мятежников, что катилась к стенам.

— Много их, — признал он. — Но у нас — стены. А у них — только пузо и надежда. Надежда — плохая броня.

Осада началась.

***

В это время в городе, в доме одного из заговорщиков, царил ужас.

Он стоял у окна и смотрел, как за стенами поднимаются тучи пыли. Его руки дрожали.

— Это я, — шептал он. — Это я во всём виноват.

Когда-то он был простым писцом в канцелярии. Он хотел как лучше. Он написал докладную записку о том, что "неравенство в городе ведёт к смуте". Он предлагал поделить земли церкви между бедняками. Записка пошла по рукам. Кто-то её переписал, кто-то добавил, кто-то размножил. Через месяц записка превратилась в листовку. А ещё через месяц листовки стали лозунгами. А теперь лозунги стали армией, которая стояла у стен Константинополя.

— Я просто хотел помочь, — всхлипнул он. — Я не хотел войны.

Жена его уже собрала узел: хлеб, вода, немного серебра. Она стояла в дверях с заплаканными глазами.

— Уходи, — сказала она. — Они ищут зачинщиков. Если тебя найдут — убьют. Или повесят. Или и то, и другое.

— Куда я пойду?

— Куда угодно. Только быстро.

Мужчина заметался по комнате. Потом взгляд его упал на сундук. В сундуке лежала старая ряса — он когда-то играл монаха на городском празднике. Ряса была серая, залатанная, с чётками на поясе.

— Вот оно, — прошептал он. — Спасительная одежда.

Он скинул свой кафтан (дорогой, с золотыми пуговицами — слишком заметный) и натянул рясу. Замотал голову так, чтобы лица не было видно. Взял чётки и приклеил бороду — да, он хранил и накладную бороду, для того же праздника.

Через десять минут из дома вышел не чиновник — писец и неудавшийся реформатор, — а смиренный монах, который торопился в монастырь "на молитву".

Он шёл по улицам, низко опустив голову, шепча "Господи помилуй" сквозь зубы. Горожане бегали мимо — кто с вёдрами, кто с оружием, кто с детьми. На него никто не обращал внимания.

Он почти дошёл до Северных ворот (там было меньше народу, можно было выскользнуть в поля), как вдруг его окликнули:

— Эй, отче!

Беглец замер. Сердце ухнуло в пятки. Он медленно обернулся.

Перед ним стоял человек в грязной одежде, с топором за поясом. Один из мятежников? Нет, городской.

— Ты куда идёшь, святой отец? — спросил человек.

— В… в монастырь. Молиться.

— Молиться? — человек усмехнулся. — Там враг у стен, а ты молиться? Ты что, трус?

— Я… я немощен. Я только молюсь.

— Молитва стен не держит! — рявкнул человек. — Бери лопату и иди на стены! Или я тебя сам закопаю!

Ряженый побелел. Он взял лопату. И пошёл на стены.

Ирония судьбы была жестокой: спасаясь, он сам оказался в рядах защитников города. В серой рясе, с чётками и лопатой в руках — самый странный воин этой осады.

Он копал землю, насыпал мешки, таскал камни. И молился — в этот раз искренне. Он просил Бога об одном: чтобы мятежники не взяли город.

А за стенами кричали:

— На всех хватит! На всех хватит!

Стены дрожали. Город держался. Но надолго ли?

22

Осада длилась три дня.

Константинополь держался. Стены, построенные ещё при Великом Константине, помнили осады аваров, арабов, русов — и не подводили. Мятежники разбивали лбы о камни, теряли людей под градом стрел и кипящей смолы. Их пыл остывал. Но не остывал голод.

На четвёртый день городские ворота открылись.

Их открыла подкупленная стража.

Анастасий, владелец солеварен, не участвовал в осаде лично. Он сидел в своём доме в богатом квартале и ждал. Когда ему сообщили, что ворота пали, он надел парадный кафтан (золотое шитьё, пурпурная кайма — почти императорская) и вышел навстречу "победителям" с распростёртыми объятиями.

— Братья! — закричал он, стоя на телеге у ворот. — Вы пришли за справедливостью! И вы её получите! Я — с вами! Весь город — с вами! Отныне нет богатых и бедных! Есть только народ! И я — ваш слуга!

Мятежники, усталые, грязные, голодные, смотрели на него с подозрением. Но хлеб, который вынесли из его складов, говорил громче слов. На телегах везли буханки — свежие, тёплые, жирные. И вино. И мясо.

— На всех хватит! — крикнул кто-то из толпы.

— Хватит! — подтвердил Анастасий и развёл руки, словно благословляя.

Так Константинополь получил нового императора. Формально — "избранника народа". Фактически — того, у кого была соль и зерно.

***

В тот же вечер во дворце (Анастасий уже переехал в императорские покои, выбросив вещи прежнего владыки в окно) шёл пир.

Горели свечи. Текло вино. Жарились быки целиком.

Анастасий сидел на троне — неловко, непривычно, но с самодовольной улыбкой. Перед ним стояли его "верные".

— Ты, — указал он на полководца в отставке, что был на собрании у него дома. — Получаешь должность доместика схол. Командуешь всей армией. На, держи.

Он бросил ему золотую цепь. Полководец поймал.

— Ты, — показал на ростовщика. — Будешь ведать казной. Живи, не бедствуй.

Ростовщик поклонился.

— Ты, — ткнул он в священника. — Станешь патриархом. Старый нам не нужен. Рукополагай себя сам.

Священник побледнел, но кивнул.

Так Анастасий награждал своих — чем придётся. Цепями, землями, титулами, деньгами из казны. Он не считал. Ему казалось, что это весело. Он раздавал империю, как пряники.

Но один человек не пришёл на пир.

***

Николай сидел в своей камере — судейской, с зарешеченным окном. Он не был арестован. Он просто не вышел.

Николай был судьёй. Самым честным во всей империи. Он говорил правду — всегда, всем, везде. За это его ненавидели. За это его боялись. За это его уважали — но издалека.

Когда к нему пришли посланцы Анастасия и сказали: "Признай нашего императора законным, получишь место в новом совете", — Николай ответил коротко:

— Он самозванец. Я не признаю.

— Ты понимаешь, что мы можем сделать с тобой?

— Понимаю. Но я предпочитаю нож во сне, чем предательство при жизни. Уходите.

Посланцы ушли. Они не стали убивать его сразу. Они боялись — честный судья был слишком заметен. Его смерть могла вызвать волну. Но Анастасий был мстителен.

В ту ночь Николай не лёг спать. Он сел за стол, открыл старую книгу законов и начал писать. Он писал всё, что знал. О подкупах. О кражах. О сговорах. О том, как Анастасий и Иоаннис (который теперь стал его правой рукой) разворовывали город задолго до осады.

Он писал правду.

А потом задул свечу, положил бумаги на стол и стал ждать.

За окном было темно. Где-то в городе кричали пьяные мятежники. Где-то плакали дети. А в судейской камере сидел человек, который выбрал правду. И знал, что за это платят.

Нож во сне — не самая страшная смерть. Страшнее — проснуться предателем.

Николай закрыл глаза. Он не знал, доживёт ли до утра. Но он знал, что не предаст. Даже если новый "император-торговец" раздаст всю империю по кускам.

Где-то на крыше сидел Мануил и смотрел на звёзды.

— Держись, судья, — шепнул он. — Ты нам ещё пригодишься.

Город затихал. Но тишина была обманчива.

23

Ночь опустилась на Константинополь, как мокрая тряпка на голову пьяницы. Город гудел, но гудел странно — не то праздновал, не то боялся. Мятежники заняли улицы, но в тёмных переулках всё ещё прятались те, кто не признал нового "императора-торговца".

В подвале старой церкви, где пахло ладаном и сыростью, собрались трое.

Андроник — старый центурион, деревянная нога постукивала по каменному полу. Фома — следопыт. И Мануил — мальчишка, который знал все крыши города.

Перед ними на столе лежала карта. Не городская — дворцовая.

— Патриарх в заложниках, — сказал Андроник мрачно. — Анастасий держит его в старой башне. Усыпил, говорят, сонным зельем. Пока старик спит — новый "патриарх" (тот самый поп, что любит поесть) уже освящает всё подряд.

— Нам нужно его вытащить, — сказал Фома. — Если патриарх умрёт или отречётся, у нас не останется законной власти. Город окончательно сойдёт с ума.

— Вытащить? — усмехнулся Мануил. — Там сто человек стражи. И, говорят, Анастасий привёл каких-то магов. Из далёких земель. Они умеют пускать огонь из рук.

— Из рук? — переспросил Андроник и почесал затылок. — Я в своё время из рук только кулаки пускал. Но ладно. Есть у меня ученики. Непутёвые, правда. Но для грязной работы — самое то.

Он хлопнул в ладоши.

Из тени вышли трое. Вернее, выползли, просочились, появились — каждый по-своему. Первый — огромный детина с битой рожей и топором на поясе, которого звали Бык. Второй — тощий, вертлявый, с длинными руками, похожий на паука, по прозвищу Шило. Третий — девушка, низенькая, незаметная, с глазами, которые смотрели сквозь тебя. Её звали Тень.

— Это мои "лучшие ученики", — сказал Андроник с гордостью. — Бык ломает. Шило пролезает. Тень… ну, она делает так, что тебя не видят.

— А чему ты их учил? — спросил Мануил.

— Выживать, — коротко ответил Андроник. — Всему остальному они научились сами.

Бык улыбнулся — страшно. Шило почесал нос. Тень ничего не сказала, просто исчезла за колонной.

— Ладно, — вздохнул Мануил. — У нас есть план? Или как обычно — на удачу?

— Удача — это когда подготовка встречается с возможностью, — ответил Андроник. — А возможность будет завтра на рассвете. Но сначала… надо разобраться с магами.

***

На рассвете Мануил стоял на крыше дворца. Внизу, во внутреннем дворе, готовились к "показательному выступлению" придворные маги Анастасия. Их было трое: в длинных халатах, с бритыми головами, с татуировками на лицах. Они приехали из далёкой страны за морями. Говорили, что они повелевают ветром и огнём.

— Сейчас они покажут горожанам "чудо", — прошептал Шило, сидя рядом с Мануилом на крыше. — Чтобы все испугались и признали Анастасия.

— Чудо? — Мануил прищурился. — Я тоже могу показать чудо.

Он достал из кармана мешочек. В мешочке была смесь — та самая, что он готовил для голубей, но в этот раз — особая. Мелкий порошок из сушёных трав, перца и ещё кое-чего, что он нашёл в старой лаборатории алхимика.

— Ветер, — сказал он. — Сегодня будет сильный ветер.

— Откуда ты знаешь?

— Я его призвал.

Шило поднял бровь, но спорить не стал.

Маги начали представление. Они развели руки, запели на гортанном языке. Вокруг них начал закручиваться воздух. Пыль поднялась столбом. Толпа ахнула.

И тут Мануил дунул.

В прямом смысле — дунул. Он поднёс горсть порошка ко рту и дунул. Порошок рассыпался в воздухе — невидимый, лёгкий.

В ту же секунду с моря налетел порыв ветра. Настоящий, сильный, солёный. Он ворвался во двор, как разъярённый.

Он подхватил порошок. И ударил прямо в магов.

Татуированные закашлялись, зачихали. Они попытались удержать заклинание, но ветер был сильнее. Он подхватил их длинные волосы (а волосы у них, оказывается, были — просто раньше они были заплетены в тугие узлы) и разметал их. Волосы развевались, хлестали их по лицам, слепили глаза. Они выглядели не как могущественные чародеи — как перепуганные женщины, которых застал ураган.

— Спасайся! — заорал один из магов и бросился бежать, путаясь в собственном халате.

Второй попытался выпустить огонь — но ветер дунул ему в лицо, и огонь вернулся к нему же. Он взвизгнул и упал, туша горящую бороду.

Третий просто рухнул на колени и закрыл голову руками.

Толпа замерла. Потом кто-то засмеялся. Потом — все.

Маги были посрамлены. "Чудо" не состоялось.

Мануил спрыгнул с крыши и смешался с толпой. Его никто не заметил.

Андроник, наблюдавший за этим с колокольни, крякнул и погладил деревянную ногу.

— А парень-то с головой, — сказал он. — Жаль, не мой ученик. Но, может, ещё и будет.

Ветер стих так же внезапно, как и начался. Город замер в ожидании. Впереди была самая трудная часть — спасти патриарха.

24

После позорного бегства магов Анастасий пришёл в ярость. Он метался по тронному залу, опрокидывая вазы и пиная придворных.

— Найти мальчишку! — орал он. — Содрать с него шкуру! Скормить рыбам! Он опозорил меня перед всем городом!

Но мальчишку не нашли. Мануил исчез, как утренний туман. А вместе с ним исчезли Андроник, Фома и странные "ученики", которых никто толком не видел.

Анастасию нужен был новый военачальник. Кто-то, кто сможет навести порядок в городе, пока мятежники ещё не разбежались, а знать не опомнилась. И выбор пал на Григория.

***

Григорий был человеком странным. Высокий, сутулый, с вечно покрасневшими глазами и трясущимися руками. Он не пил — он просто всё время нервничал. Говорили, что он уговаривает даже мух не кусать его. "Мухи тоже живые существа, им тоже нужна любовь", — говорил он, и мухи, как ни странно, его действительно не кусали.

Но воевать Григорий умел. Странно, но умел. Он убеждал солдат идти в бой не приказами, а словами. Он говорил: "Вы же не хотите, чтобы ваши дети голодали? Ну так пойдёмте, заберём еду у тех, у кого её много. Только не убивайте никого, пожалуйста. Ну пожалуйста." И солдаты шли. Потому что Григорий умел убеждать всех. Кроме себя.

Он сам себе не мог объяснить, почему он командует армией. Ему казалось, что он самозванец. Что он недостоин. Что любая победа — случайность. Что завтра все поймут, что он никто.

Но сегодня он был нужен.

Анастасий вручил ему меч (символически, меч был старый, из музейной коллекции) и сказал:

— Иди. Успокой город. Сделай так, чтобы меня признали все. Если не признают — я тебя… ну, ты понимаешь.

Григорий понял. Он поклонился и вышел, нервно теребя воротник.

***

В тот же вечер в доме Юлиана — богатого купца, который держал нос по ветру и умел дружить со всеми одновременно — собрался тайный совет.

За столом сидели те, кто не признал Анастасия. Те, кто ждал момента, чтобы ударить.

Юлиан был человеком практичным. Он не любил рисковать, любил, когда риск минимален, а выгода максимальна. И у него был план.

— Всё просто, — сказал он, разворачивая карту города. — Мы запрём их в городе.

Все переглянулись.

— Простите? — переспросил один из священников. — Мы сейчас в городе. И они в городе. Мы заперты вместе.

— Именно, — улыбнулся Юлиан. — Но посмотрите на карту. У Анастасия сейчас основные силы сосредоточены у дворца и у старых казарм. Он контролирует центр. Но окраины — наши. Северные ворота — наши. Южные — пока нейтральны. Если мы перекроем все выходы из центра, они окажутся в ловушке. У них кончится еда. У нас — нет. У нас склады на окраинах.

— А если они пойдут на прорыв?

— Пусть идут. Мы встретим их на узких улицах. У нас есть лучники, есть камни, есть крыши. Они будут умирать за каждый шаг. А мы будем ждать.

— Ждать чего?

— Ждать, пока они сами перессорятся. Или пока Анастасий не сделает ошибку. Он торговец, не император. Он не умеет ждать. Он привык покупать всё сразу. А это не покупается.

План был простым. Жестоким. И умным.

— Как это называется?
— "План Кота", — сказал Юлиан. — Кот не лезет в мышиную нору. Он садится у выхода и ждёт. Мыши всё равно выйдут. Рано или поздно.

— А если они не выйдут?

— Значит, мы их замуруем. И город будет наш.

Наступила тишина. План был рискованным. Но другого не было.

— Мне это не нравится, — сказал священник. — Мы обрекаем людей на голод.

— Мы спасаем империю, — ответил Юлиан. — Иногда, чтобы спасти, нужно дать умереть.

Все опустили головы. Но спорить никто не стал.

На крыше, как всегда, сидел Мануил и смотрел вниз, сквозь щель в черепице.

— Кот, говорите? — усмехнулся он. — А я думал, мы львы.

Он достал новую порцию смеси для голубей и добавил туда щепотку чего-то острого.

— Ну что ж, львы или коты, а завтра будет жарко.

25

План Юлиана начали на рассвете.

Город разделился на две половины. Центр, где засел Анастасий со своими мятежниками, и окраины, которые контролировали сторонники законной власти (или, по крайней мере, те, кто не хотел отдавать свои склады "на всех").

Но Анастасий не был бы Анастасием, если бы не придумал что-то новое. Он не умел воевать, но умел пускать пыль в глаза. И он решил: раз маги опозорились, нужны новые чудеса. Только подешевле.

— Принесите мне амулеты! — приказал он своим людям. — Древние, могущественные! Чтобы враги трепетали!

Ему принесли ящик.

В ящике лежали камни. Обычные булыжники, собранные на берегу моря. Кто-то додумался покрасить их в синий и зелёный цвет и нацарапать на них непонятные знаки.

— Это… камни? — спросил Анастасий, поднимая бровь.

— Магические камни, ваше величество! — ответил его советник. — Древние, из храма Посейдона! Кто владеет ими — владеет морем!

— Море нам сейчас не нужно. Нам нужен контроль над улицами.

— Они ещё и улицы контролируют! Очень магические!

Анастасий вздохнул, но велел раздать камни солдатам. Те повесили их на шею. Выглядели они при этом как дети, нарядившиеся на праздник. Но в темноте краска блестела, и издалека казалось, что у мятежников есть какая-то тайная сила.

Камни — это смешно. Но ловушки — это страшно.

Мятежники, наученные горьким опытом уличных боёв, начали рыть ямы. Прямо посреди улиц. Глубокие, с кольями на дне. Сверху прикрывали ветками и тряпками. Никто не знал, где они выкопаны. Даже сами мятежники путались.

— Где тут яма? — спросил один мятежник у другого.

— Вон там, где доска лежит.

— Там две доски!

— Значит, две ямы.

— А где третья?

— Третья там, где три доски.

— А если досок нет?

— Значит, ямы нет. Или есть. Смотря кто копал.

Логистика в армии Анастасия, мягко говоря, хромала. Но пока хромала она, хромали и защитники окраин. Несколько отрядов провалились в ямы. Кто-то сломал ноги. Кто-то пропал без вести. Улицы стали полосой препятствий.

***

Константин, один из командиров окраинных сил, не выдержал.

Он был храбрым человеком, но храбрость ему не помогала, когда его солдаты падали в ямы, а враги кидались крашеными камнями, крича, что это "проклятие тьмы".

— Отступаем! — закричал он. — В лагерь! Все в лагерь!

Отряд побежал к старому лагерю, разбитому за городскими стенами, в низине, у реки. Там были палатки, припасы, подкрепление. Константин надеялся перегруппироваться и ударить снова.

Но судьба, как всегда, подшутила.

Лагерь был атакован.

Константин выскочил из-за поворота, ожидая увидеть врагов. Но вместо врагов он увидел… коз.

Стадо диких коз. Не меньше сотни. Они пришли с гор — может быть, их спугнули взрывы, может быть, они просто искали соль. Они ворвались в лагерь, сметая палатки, опрокидывая котлы, топча припасы. Козы бегали, блеяли, прыгали. Они были везде.

— Это магия! — закричал кто-то из солдат.

— Какая магия?! Это козы! — заорал Константин.

— Чьи козы?!

— Ничьи! Они дикие!

— Дикие козы — это ещё более страшная магия!

Константин схватился за голову. Его лагерь был разрушен. Не врагами — козами. Невидимые силы? Нет. Просто стадо диких коз.

Одна из коз пробежала мимо него с куском карты в зубах. Константин погнался за ней, споткнулся о яму (которую, видимо, вырыли мятежники до того, как отступить) и упал лицом в грязь.

Где-то вдалеке раздался смех.

— Козы, — прошептал он, вытирая слёзы. — Мы проиграли козам. Это гениально.

Вечером Константин сидел у костра, пересчитывая остатки припасов. Козы унесли почти всю еду. Солдаты были деморализованы. А в городе Анастасий праздновал "победу" — он объявил, что его "магические артефакты" наслали на врагов "проклятие в виде диких тварей".

— Видите! — кричал он с балкона. — Сила на нашей стороне!

Толпа ликовала. Она не понимала, что козы были просто козами.

26

Пока в городе шла война коз и крашеных камней, в другом месте происходило нечто, что могло изменить всё.

Священник Игнатий бежал.

Он не был трусом. Он был реалистом. Он собрал котомку, поцеловал жену и детей (которые уже уехали к родственникам на острова) и отправился туда, где, по слухам, ещё теплилась надежда.

На Святую Гору.

Не ту, что на Афоне. В Константинополе тоже была своя Святая Гора — холм за городскими стенами, поросший соснами и оливковыми деревьями. Там стоял скит. Маленький, старый, забытый. Монахи в нём не столько молились, сколько пили вино и спорили о теологии. Но считалось, что это место — святое.

Игнатий поднимался по каменистой тропе три часа.

Он ободрал руки о колючки, порезал ногу об острый камень и дважды чуть не упал в овраг. Наверху его встретил монах. Пожилой, лысый, с красным носом и мутными глазами.

— Ты к нам? — спросил монах, икнув. — По делу или просто помереть?

— Я ищу спасения, — ответил Игнатий, задыхаясь. — И, возможно, оружие. Чтобы бороться со злом.

Монах посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул и ушёл в келью. Вернулся через минуту с палкой.

Обычной. Деревянной. Кривой. С сучками. Выглядела она так, будто её только что отломили от забора.

— Вот, — сказал монах, протягивая палку Игнатию. — Дар Святой Софии.

— Это… палка, — растерянно сказал Игнатий.

— Это не палка. Это — орудие истины.

Игнатий взял палку. Она была лёгкой, почти невесомой. Он повертел её в руках. Ничего особенного.

— А где меч? — спросил он робко.

— Меч у воинов. А у тебя — палка. Ты не воин. Ты — свидетель читай мученик.

Игнатий вздохнул и хотел уже выбросить палку, но тут случилось странное.

Во-первых, начало темнеть. Хотя был полдень.

Во-вторых, из ниоткуда появился свет. Мягкий, золотистый. Он залил поляну, и на фоне этого света возникла фигура. Женская. Высокая. В белых одеждах. С лицом, которое невозможно было разглядеть — оно светилось.

Игнатий упал на колени.

— Пречистая Дева… — прошептал он.

Фигура подошла ближе. От неё пахло ладаном… и немного вином.

Она остановилась перед Игнатием и указала на палку.

— Этой палкой ты рассечешь зло, — голос был мелодичным, но хрипловатым. — Не мечом, не силой, не хитростью. Палкой. Потому что зло — не от стали умирает, а от правды.

— Госпожа… — начал Игнатий.

— Ничего не говори. Иди.

Фигура исчезла так же внезапно, как появилась. Свет погас. Поляна погрузилась в сумерки.

Игнатий поднялся, держа палку. Он чувствовал странное спокойствие. И еще чувствовал запах — вина и лука.

Он обернулся. Монах сидел на пеньке и пил из глиняной кружки.

— Хорошее видение? — спросил монах, усмехаясь в бороду.

— Очень, — ответил Игнатий. — Но… почему от Девы пахнет вином?

Монах поперхнулся, закашлялся и ничего не ответил.

Игнатий подозрительно посмотрел на него, но спорить не стал. Он спустился с горы с палкой в руках. В голове звучали слова: "Палкой рассечешь зло".

Он не знал, была ли это Богородица, или просто пьяный монах в простыне. Но палка была настоящей. И он решил: будь что будет.

***

Когда он вернулся в город, его встретил Мануил.

— Ты чего с палкой ходишь? — спросил мальчишка, жуя яблоко.

— Это дар Святой Софии, — серьёзно ответил Игнатий.

— А выглядит как палка.

— Это палка. Но особенная.

— Ага, — кивнул Леон, доедая яблоко. — Ну, с палкой ты выглядишь убедительнее, чем с мечом. Меч тебе бы всё равно не дали. Уронил бы.

Игнатий вздохнул. Но палку не выбросил.

27

Игнатий вернулся в лагерь с палкой, которая пахла старой древесиной и чьим-то перегаром. Его встретили насмешками.

— Святой отец теперь будет пасти коз! — крикнул кто-то из солдат.

— Лучше бы он принёс хлеба, а не палку!

Но Игнатий не обижался. Он вообще перестал обижаться с тех пор, как на горе ему явилась Дева (или монах). Спокойствие наполнило его — то странное спокойствие, которое бывает у человека, который уже всё потерял и ничего не боится потерять снова.

А в лагере между тем творилось неладное.

Солдаты, вернувшиеся после стычки, падали с ног. Их рвало. Глаза закатывались. Кожа становилась серой. Кто-то кричал, что это порча. Кто-то — что яд в колодцах.

— Их отравили, — сказал старый лекарь, разводя руками. — Я не знаю чем. У меня нет лекарства.

Игнатий подошёл к больным. Посмотрел на их лица. Потом на свою палку.

— Отойдите, — сказал он.

Никто не отошёл. Тогда он сам раздвинул толпу палкой и опустился на колени рядом с умирающим солдатом.

— Травы, — сказал он. — Нужны травы. Полынь, зверобой, тысячелистник.

— У нас ничего нет, — ответил лекарь.

— Есть, — сказал Игнатий и полез в свою котомку.

Он достал пучок сушёных трав. Засохших, смятых, но ещё пахнущих. Он нарвал их на склоне Святой Горы, когда спускался. Сам не знал зачем. Просто сорвал. Теперь знал.

— Заварите, — сказал он. — И дайте каждому по глотку. А если не поможет — добавьте вина. У нас есть вино?

— Есть, — буркнул лекарь. — Только монахи всё выпили.

— Монахи — люди божьи, им можно. А мы грешники — нам надо лечиться.

Солдаты засмеялись. Напряжение спало.

Отвар сварили. Влили в горло каждому больному. Сначала те плевались, кашляли, кричали, что их травят. А потом — полегчало. Цвет лица вернулся. Рвота прекратилась.

К вечеру отравленные встали на ноги.

— Чудо! — закричали в лагере. — Святой Игнатий исцелил!

— Я не святой, — ответил Игнатий, сжимая палку. — Я просто человек с палкой, которому явилась Дева. Или священник. Но это уже неважно...

***

Утром следующего дня началась битва.

Анастасий вывел все свои силы. Он хотел покончить с противником раз и навсегда. Впереди несли его личное знамя. На чёрном полотне был вышит золотой кошель — символ торговли, богатства и жадности.

— Кошелёк! — крикнул кто-то из защитников. — Они воюют за кошелёк!

— А вы за что? — ответили мятежники.

— За… ну… за правду!

— Правда не кормит!

Они схлестнулись в центре площади, у фонтана. Лязг мечей, крики, топот. Мануил стрелял с крыши из пращи, целясь в командиров. Андроник, невзирая на деревянную ногу, рубился как молодой.

Но исход битвы решил Игнатий.

Он вышел вперёд с палкой в руке. Солдаты расступились. Кто-то крикнул: "Святой идёт!" Кто-то засмеялся. Но все смотрели.

Игнатий подошёл к знаменосцу.

— Отдай знамя, — сказал он тихо. — Оно тебе не нужно.

— Пошёл ты, старик, — ответил знаменосец и замахнулся копьём.

Игнатий вздохнул. Размахнулся палкой.

Удар пришёлся по древку знамени. И — о чудо! — древко переломилось. Палка, простая палка, сучковатая и кривая, перебила толстое дубовое древко, как сухую ветку.

Знамя упало в пыль.

— Кошелёк — в грязи! — закричал кто-то.

Мятежники замерли. Их символ — их гордость — валялся под ногами.
— Ваш бог — кошелёк, — сказал Игнатий. — А наш Бог — Правда. И правда тяжелее золота.

Солдаты Анастасия дрогнули. Сначала один бросил меч. Потом второй. Потом побежали все.

Анастасий, наблюдавший за битвой из окна дворца, побледнел.

— Палка! — прошептал он. — Они победили меня палкой!

Город праздновал победу. Но все понимали: это ещё не конец. Анастасий заперся в цитадели. У него были запасы, солдаты и, главное, — заложники.

А Игнатий стоял на площади, опираясь на свою палку. Теперь уже никто не смеялся.

— Дар Святой Софии, — сказал он тихо. — Глупый, смешной, но — дар.

Из толпы вышел Мануил и встал рядом.

— Красивый удар, — сказал мальчишка.

— Тренировался на монахах, — усмехнулся Игнатий. — Они любят драться кружками.

Палка, обмотанная тряпкой, снова стала просто палкой. Но теперь в неё верили.

28

Пока в городе праздновали победу, за стенами зрела новая беда.

Зоя, бывшая императрица и мать покойного императора, не смирилась с потерей власти. Она бежала из города через подземный ход накануне захвата власти Анастасием. И теперь, засев в старом замке у границы болота, она собирала свою армию.

Армия была странная. Наёмники, беглые каторжники, несколько десятков преданных слуг — и ни одной регулярной части. Но у Зои было то, чего не было ни у кого: куклы.

Маленькие, деревянные, раскрашенные вручную. Она называла их "амулетами послушания". На самом деле это были просто куклы с медной проволокой внутри, которые она раздавала своим солдатам. Солдаты верили, что эти куклы защищают их от вражеского оружия. И, странное дело, вера эта работала — потому что верящий в защиту солдат сражается смелее.

Но главное: Зоя умела убеждать. Не магией, нет. Она была просто умной женщиной, которая знала, что люди готовы поверить во что угодно, если им страшно.

И она заманила армию защитников в болото.

***

Сотирий командовал авангардом. Он был молод, красив, горяч. Ему не терпелось отличиться, смыть позор предыдущих поражений. Когда донеслись слухи, что Зоя стоит лагерем в болотистой низине с горсткой оборванцев, он не стал ждать приказа.

— Мы разобьём её за день! — крикнул он своим солдатам.

— Главнокомандующий не приказывал наступать, — робко заметил адъютант.

— Он стар и слеп. А я вижу победу!

Дорога была хорошей — ровная, присыпанная гравием. Впереди виднелись огни лагеря. Солдаты шли бодро, сжимая оружие. Кто-то даже пел.

— Смотрите! — крикнул Сотирий. — Они бегут! Они боятся!

Из лагеря и правда выбегали фигуры. Они бежали к болоту, размахивая руками, крича. Но это была ловушка.

Фигуры были манекенами.

Одетыми в тряпки, насаженными на палки. Их дёргали за верёвки из укрытия. Выглядели они как перепуганные люди. А солдаты Сотирия, разгорячённые погоней, не заметили, как дорога под ногами стала хлюпать.

— Стойте! — крикнул кто-то. — Трясина!

Было поздно.

Первые ряды провалились по пояс. Тинистая жижа затягивала людей, лошадей, телеги. Раздались крики ужаса. Солдаты бросали оружие, хватались за ветки, тонули.

— Назад! — заорал Сотирий. — Назад!

Но сзади уже напирали свои. Началась паника. В темноте, среди чавкающей грязи, никто не понимал, где земля, а где гибель.

А со стороны болота гремел смех. Это Зоя стояла на сухом пригорке и хохотала, глядя на гибель отряда.

Сотирий успел вытащить из грязи знамя.

Почему он бросился не спасать людей, а спасать знамя? Может быть, потому что это было единственное, что осталось от его чести. Знамя было старым, выцветшим — на нём был изображён смеющийся козёл.

Символ отряда? Шутка? Никто уже не помнил. Но для Сотирия это знамя стало смыслом. Он схватил древко, вырвал его из рук тонущего знаменосца и попытался выбраться из болота.

Но на берегу уже стояли люди Зои. Они не спешили — просто смотрели.

— Бросай знамя, — сказал один. — И мы тебя вытащим.

— Никогда!

Сотирий прижал знамя к груди. В этот момент под ним разверзлась трясина. Он ушёл под воду без крика.

Знамя со смеющимся козлом ещё несколько секунд торчало над водой, пока грязь не засосала и его.

***

На следующий день остатки отряда выбрались из болота. Грязные, безоружные, с опухшими глазами. Они принесли весть: Сотирий погиб.

— Герой, — сказал кто-то.

— Дурак, — ответил другой. — Спасал козла.

— Символ спасал. Честь.

Все замолчали. Каждый думал о своём.

— Знамя с козлом, — сказал кто-то, качая головой. — Потому что мы все тут — козлы. Упрямые. Глупые. И всё время лезем в болото.

Он сплюнул и начал точить стрелы. Война продолжалась. И, похоже, глупость была главным оружием всех сторон.

29

Солдаты в городе шептались, что Зоя — ведьма, что она командует духами болота и что её куклы оживают по ночам.

— Это не ведьма, это женщина с деньгами и хорошим портным, — ворчал Мануил, но его мало кто слушал.

Собрали совет.

— Нам нужен человек, который знает болото. Не карту, не дорогу. А именно болото. Каждую кочку, каждую топь, каждое дерево.

— Таких людей нет, — ответил кто-то из военных.

— Есть, — тихо сказал Игнатий.

Все обернулись.

— Никола. Старый рыбак. Он живёт у восточного края болота, в землянке. Он не выходит к людям с тех пор, как… ну, с тех пор, как его дочь утонула. Но он знает каждую тропу. Он проведёт вас там, где птица не пролетит.

— Он согласится? — спросил Феодор.

Игнатий пожал плечами. — Если попросить как надо. И принести вина.

***

Николу нашли не сразу. Землянка стояла так глубоко в чаще, что даже местные пастухи обходили её стороной. Стены поросли мхом, крыша просела. Внутри пахло тиной.

Старик открыл дверь не сразу. Выглянул — щетинистый, с бельмом на левом глазу, в рваном тулупе.

— Чего надо?

— Никола, — начал Игнатий, протягивая флягу. — Война пришла. Нам нужна тропа.

— Война всегда приходит, — буркнул старик, принимая флягу. — А людям всегда нужна тропа. Садись, рассказывай.

Они сидели на пороге. Игнатий рассказывал о болотах, о Зое, о куклах, о погибшем отряде мятежников. Никола слушал, кивал, пил вино. Потом долго молчал.

— Тропа есть, — сказал он наконец. — Одна. Ею только звери ходят да я, когда молодой был. Сейчас ноги уже не те. Но показать — покажу.

— Веди, — сказал Игнатий.

Никола покачал головой.

— Там не просто тропа. Там — бездна. В прямом смысле. Обрыв. А под обрывом — топь. Но если перейти по камням, выйдешь прямо к её замку. Никто не ждёт гостей с той стороны.

— Почему ты согласился? — спросил Мануил, который стоял чуть поодаль. — Ты ведь мог просто отмахнуться.

Никола посмотрел на мальчишку долгим, тяжёлым взглядом.

— Моя дочь утонула в этом болоте, — сказал он глухо. — Потому что я не знал тропы. А теперь узнал. Поздно. Но если вы перебьёте эту ведьму — может, хоть одна мать не будет плакать по утонувшему сыну...

Он встал, опираясь на палку.

— Выходим на рассвете. И не берите много людей. Тропа узкая.

***

На рассвете они вышли.

Никола шёл впереди. Он не смотрел под ноги — он чуял землю. Иногда останавливался, втыкал в грязь шест, прислушивался.

— Тут под нами пустота, — говорил он. — Обойдём.

Тропа вилась между кочек, уходила в камыши, ныряла под коряги. Дважды они переходили по бревну через чёрную, как дёготь, воду. Пахло гнилью и смертью.

А потом Никола остановился.

— Пришли, — сказал он. — Вон там — её замок.

Из тумана проступили серые стены. Старая крепость, полуразрушенная, с проваленной крышей. Из труб шёл дым.

— Она там, — прошептал Мануил. — Прячется за болотом и куклами. Думает, что в безопасности.

Никола обернулся.

— Я провёл вас, — сказал он. — Дальше — сами. Я стар. Моё дело — тропа. Ваше дело — война.

Он сел на пенёк, достал флягу и отвернулся.

30

В ту ночь, пока сторонники законного императора крались по болотной тропе, Анастасий не спал. Он метался в постели, скидывал одеяло, пил воду, опять ложился. Сон не шёл.

А когда наконец пришёл — оказался страшнее любой яви.

***

Анастасию приснилось, что он сидит на троне. Золотом. Красном. С подушками. Но трон стоит посреди пустого зала, и в зале нет стен — только тьма.

Из тьмы выходят люди. Он узнаёт их. Свои же. Советники, телохранители, слуги. Те, кому он платил. Те, кто клялся в верности.

Они подходят к трону и начинают его раздевать.

— Вы что? — кричит Анастасий. — Стража! Стража!

Но стражи нет. Есть только они. Они снимают с него плащ, сапоги, пояс с кошельком. Снимают перстни с пальцев. Кто-то пытается стянуть даже исподнее.

— Оставьте! — орёт он. — Я ваш господин!

— Ты наш кошелёк, — отвечает один из них, и это лицо — лицо его самого доверенного казначея. — А кошелёк надо опустошать.

Они смеются. Смех звучит эхом. А потом зал наполняется другими людьми — теми, кого он обобрал, обманул, убил. Они тянут руки.

Анастасий просыпается с криком.

Он сидит на постели, мокрый от пота. Сердце колотится. В комнате тихо. Только свеча догорает на столе, потрескивая.

— Сон, — шепчет он. — Всего лишь сон.

Но он знает: это не сон. Это предчувствие. Он видел правду. Его прихвостни грабят его уже сейчас. Пока он спит, пока пьёт, пока воюет. Они воруют. И однажды оставят его голым.

В дверь постучали.

— Господин! Вести с болот. Зоя разбита...

Анастасий всё ещё чувствовал на себе чужие руки.

***

В лагере мятежников, тем же вечером, происходило нечто странное.

Агата, женщина, которую никто не воспринимал всерьёз — она торговала пирожками на рынке, была доброй и немного глуповатой — вдруг заговорила.

Она подошла туда, где сидели уставшие, измотанные войной мятежники. Те, кто не пошёл в болото. Те, кто остался сторожить и ждать новостей.

— Слушайте меня! — крикнула Агата.

Никто не слушал. Все устали.

— Слушайте! — заорала она так, что даже собаки замолчали. — Я знаю, что будет завтра! Мне было видение!

— Опять видение, — простонал кто-то. — Сначала поп с палкой, теперь баба с видениями.

— Заткнись! — оборвал его другой. — Пусть говорит.

Агата взобралась на бочку. Лицо у неё раскраснелось, глаза горели.

— Я видела императора! Не Анастасия — того, который был до него, и который будет после! Он шёл к нам с опущенной головой! Он нёс хлеб! И он просил прощения!

В толпе зашептались.

— Император? Просить прощения? У нас?

— Тише! Дай сказать!

— Он скажет: "Простите меня, люди добрые. Я был слеп. Я был глуп. Я верил тем, кто меня обманывал. А вы — вы были правы. Вы — моя опора". И он упадёт на колени перед нами!

— Врёшь! — выкрикнул кто-то.

— Может, и вру, — ответила Агата спокойно. — Но вы попробуйте поверить. Хуже не будет. А если поверите — может, и доживёте до завтра.

Она спрыгнула с бочки и пошла к своему ларьку.

— Пирожки остывают, — сказала она буднично. — Кому с мясом? Кому с капустой?

Солдаты переглянулись. Кто-то засмеялся. Кто-то задумался. А кто-то тихо сказал:

— А может, и правда придёт. Император-то наш был дурак дураком. Может, новый будет добрее.

— Или хитрее, но пока мы ждём, что кто-то придёт просить прощения, нас всех перебьют. Так что доедайте и готовьтесь к бою. Эх, без надежды человек — как пирожок без начинки. Вроде есть, а есть нечего.

— Тогда дайте мне с мясом, — усмехнулся другой солдат.

Ночь опускалась на город. Кто-то видел сны, кто-то шёл по тропе, кто-то ждал императора. А война не ждала никого.

31

На рассвете ударили колокола. Правительственные войска пошли в атаку. Тысячи солдат, тяжёлая пехота, тараны, лестницы.

Впереди шли закованные в броню тяжеловооружённые воины. Они не смотрели вниз. Они топтали всё: брошенные телеги, разбитые бочки, трупы, раненых — своих и чужих. И они не останавливались.

Внутри дворца метался Анастасий.

— Держать стены! — орал он. — Ни шагу назад! Я обещал каждому по золотому! За каждого убитого врага — два золотых!

Но золото перестало работать. Дисциплина рушилась.

***

И тут появился Мануил.

Мальчишка взобрался на самую высокую башню — старую колокольню у восточной стены. В руках у него была праща, а за поясом — мешочек с камнями. Но он не собирался стрелять.

Он достал из-за пазухи дудку.

Маленькую, деревянную, грубо вырезанную. Ему сделал её один старый пастух, который говорил, что свистом можно сзывать птиц. Мануил не верил, но научился.

Он засвистел.

Пронзительно, резко. Свист разнёсся над полем боя. Никто не обратил внимания. Кому нужен свист, когда кругом крики, лязг и стоны?

Но птицы услышали.

Сначала одна ворона оторвалась от гнезда. Потом вторая. Потом десяток голубей. Потом целая стая галок и стрижей, которые гнездились на городских крышах.

— Кто-то корм рассыпал? — удивился солдат на стене.

— Нет. Это мальчишка.

Птицы сбились в тучу. Чёрную, плотную, кричащую.

А потом начали пикировать на квартал Анастасия.

Не на людей — на крыши.

— Они разоряют крыши! — закричал кто-то.

— Они нас похоронят под мусором!

В одном месте загорелась балка.

— Пожар! — заорали сразу несколько голосов.

Огонь перекинулся на соседний дом, потом на склад. Чёрный дым повалил в небо.

Анастасий выбежал на балкон.

— Что происходит?! — закричал он.

— Птицы! Птицы атакуют!

— Какие птицы?! Откуда?!

— Мальчишка их позвал!

Анастасий посмотрел вверх. Над его собственной резиденцией кружилась туча перьев и помёта. Одна жирная ворона села прямо на перила балкона и посмотрела на него с презрением.

— Карр! — сказала она.

— Пошла прочь! — Анастасий замахнулся. Ворона улетела, оставив на перилах "подарок".

Анастасий вытер лицо. Рукав стал белым.

— Я император, — пробормотал он. — А надо мной смеются птицы.

Внизу, у ворот, Мануил убрал дудку.

— Ну всё, — сказал он. — Главное — начать. А там они сами разберутся. Крыши горят. Враги в смятении. Самое время ударить.

Он спрыгнул с башни в стог сена (заранее приготовленный) и побежал к основным силам.

— Эй! — крикнул он своим, —Там у них пожар! И птицы! Они думают, что это магия!

— А это не магия?

— Это дудка, — усмехнулся Мануил. — И хороший расчёт. Воробей — маленькая птица, а целую армию напугал.

— Ты, мальчик, сам не знаешь, на что способен.

Мануил пожал плечами.

— Знаю. Я способен выжить. А это уже много.

Штурм продолжался. Наконец отряды ворвался во дворец. А в небе над городом всё ещё кружили птицы.

32

Пока птицы кружили над горящими крышами, в другой части города разворачивалась своя драма.

Григорий — тот самый священник, который когда-то благословлял войска Анастасия, а потом замолчал и ушёл в тень — вышел на площадь. Он был в старой рясе, с деревянным крестом на шее. Седой, сгорбленный, с глазами, которые видели слишком много.

Он шёл к церкви Святого Пантелеимона.

Там прятались люди. Не солдаты — мирные. Женщины, дети, старики. Те, кто не успел убежать из города. Они сидели на каменном полу, прижимая детей к груди, и молились.

В церковь ломились солдаты правительственных войск.

— Выходите! — орали солдаты. — Здесь могут быть мятежники! Выходите, или подожжём!

Изнутри доносился плач.

Григорий подошёл к офицеру и встал между ним и дверью.

— Остановись, сын мой, — сказал он тихо.

— Кто ты такой, старик?

— Я тот, кто скажет тебе правду. Внутри нет мятежников. Только дети и матери. Ты хочешь стать тем, кто сжёг детей?

— Мы выполняем приказ!

— Приказа можно ослушаться. А грех — останется навсегда.

Солдаты заколебались. Кто-то опустил факел. Кто-то перекрестился.

— Чёрт с тобой! Обыщите церковь, но не трогайте никого. Быстро!

Солдаты вошли, прошлись меж рядов. Никого, кроме испуганных людей. Вышли.

— Чисто!
— Уходим!

Григорий перекрестил их вслед.

— Спасибо, батюшка, — прошептала женщина из дверей.

— Не за что, — ответил Григорий. — Милосердие — единственное, что отличает нас от зверей. Запомните это.

Он повернулся и побрёл прочь, опираясь на посох. Солдаты расступались перед ним. Никто не посмел тронуть. В отдалении Григорий упал замертво.

***

Александра — бывшая советница Анастасия, женщина с острым умом и холодным сердцем — поняла, что дело проиграно. Она не ждала чуда. Она ждала денег.

Она стояла в своей комнате, где всё было готово к побегу: два мешка золота, драгоценности, документы.

— Лошади ждут у восточных ворот, — сказал ей слуга. — Но ворота могут быть закрыты.

— Откроют, — отрезала Александра. — У меня ключи.

Она накинула плащ, сунула в карман кинжал и вышла.

Но на лестнице столкнулась с Агатой.

— Ой! — пискнула Агата, чуть не уронив корзину с пирожками. — Александра!

— Я уезжаю.

— Куда? — Агата округлила глаза.

— Подальше от этого бедлама.

Агата вдруг шагнула вперёд и схватила её за рукав.

— Не уезжайте! — зашептала она горячо. — Я же говорила — император придёт! Он попросит прощения! И вам тоже достанется! Если вы останетесь — вас простят! А если убежите — убьют!

Александра выдернула рукав.

— Ты дура, Агата. Император не придёт. Император сбежал. Или его убьют. Или его убьют завтра. А я хочу жить сегодня.

Она оттолкнула торговку и побежала вниз по лестнице.

Агата постояла секунду, а потом вдруг нырнула под ближайший стол.

— Ты чего? — удивился солдат, сидевший в углу.

— Прячусь! — ответила Агата из-под стола. — Она сказала, что убьют! А я не хочу, чтобы меня убили! Я хочу дожить до того, как император попросит прощения!

— С ума сошла, — сказал солдат и отвернулся.

Агата сидела под столом, обхватив колени. Снаружи гремели взрывы, крики, топот. Она зажмурилась.

— Я верю, — шептала она. — Я верю. Император придёт. Он попросит прощения. Он упадёт на колени. И все будут есть мои пирожки и плакать от счастья.

Где-то вдалеке хлопнула дверь.

Александра уже скакала к восточным воротам с мешком денег за спиной. Позади неё горел город. Впереди — неизвестность.

Она не оглядывалась.

***

Игнатий стоял на паперти и смотрел на пожар. Рядом с ним сидел Никола, старый рыбак, который только что вылез из болота.

— Ты спас людей, — сказал Никола.

— Я сделал то, что должен, — ответил Игнатий.

— А я — то, что мог, — вздохнул рыбак. — Мы все делаем, что можем.

Над городом поднимался дым. Где-то кричали птицы.

— Долгая будет ночь, — сказал Игнатий.

— Долгая, — согласился Никола.

И они замолчали. Каждый думал о своём.

33

Иоаннис — бывший казначей, серый кардинал, человек, который воровал годами, прикрываясь именем Анастасия. Именно он снабжал Зою золотом Именно он надеялся, что после падения всех остальных сядет на трон.

Игнатий нашёл его в подвале. Иоаннис сидел на груде сундуков. Вокруг него было разбросано золото — монеты, кубки, украшения. Он перебирал их руками, как ребёнок игрушки.

— А,— сказал Иоаннис, не поднимая головы. — Пришёл за своей долей? Опоздал. Всё моё.

— Ты одержим, — сказал Игнатий.

— Одержим? — Иоаннис рассмеялся. — Я свободен! Свободен, как никогда! Деньги — это свобода. Кто владеет золотом — владеет миром!

— Миром нельзя владеть, — ответил Игнатий, сжимая палку. — Его можно только прожить.

— Философия для нищих!

Иоаннис вскочил. Он был не один — два телохранителя с арбалетами стояли по бокам.

— Убейте его, — приказал Иоаннис.

Но Игнатий не стал ждать выстрела. Он сделал шаг вперёд, уклонился от первого болта, второй задержала палка. Телохранители переглянулись — они не ожидали такой прыти.

Игнатий бросился на них.

Бой был коротким. Сначала он выбил арбалет у одного, ударив его палкой в челюсть. Второй попытался достать кинжалом, но Игнатий перехватил руку, рванул на себя и встретил лбом переносицу. Телохранитель осел, хватаясь за лицо.

Иоаннис попятился, заслоняясь сундуком.

— Не подходи! — закричал он. — Я отдам тебе половину! Нет, две трети! Всё отдам!

— Мне не нужно твоё золото, — сказал Игнатий, шагнув вперёд.

Кулак встретился с челюстью Иоанниса. Хрустнуло.

Казначей рухнул на груду монет, раскинув руки. Золото зазвенело, рассыпаясь.

Игнатий наклонился и поднял одну монету. Посмотрел на неё. Потом разжал пальцы. Монета упала обратно в груду.

— Тьма — это не демон, — сказал он тихо. — Это жадность. Она жила в тебе, а ты думал, что это сила.

Иоаннис захрипел, попытался встать, но не смог. Сломанная челюсть, сломанная гордость. Он лежал на золоте, как на могиле.

— Выводи его, — приказал Игнатий вошедшим солдатам.

34

Утро встретило город пеплом и тишиной.

Пожар потушили к рассвету. От сокровищницы осталась только чёрная яма, в которой блестели оплавленные комки золота — ни взять, ни продать. Птицы Мануила разлетелись по окрестностям, празднуя победу по-своему: где-то в полях они уже клевали зерно, не обращая внимания на людей.

Анастасия вывели из дворца под конвоем.

Он шёл босиком. Сапоги потерялись где-то в коридорах, пока его тащили. Императорская мантия висела на нём мешком, испачканная вином и сажей. Вместо короны — пустая голова с сальными волосами.

Следом за ним вели Иоанниса.

Казначей выглядел ещё хуже: сломанная челюсть была перевязана тряпкой, он мычал и плевался кровью. Его руки связали за спиной, но он всё равно пытался дотянуться до пояса, где когда-то висел кошелёк.

— Золото… — сипел он сквозь тряпку. — Где моё золото…

— Сгорело, — весело ответил один из конвоиров. — Вместе с твоими надеждами.

Иоаннис зарыдал.

***

Их погрузили на телегу — такую же, в каких возят сено, только с деревянной клеткой сверху. Анастасия и Иоанниса посадили внутрь, как диких зверей.

— Это унизительно! — пытался возражать Анастасий, но голос его срывался на фальцет.

— Терпи, император, — сказал конвоир. — Дальше будет ещё унизительнее...

Телега тронулась.

Народ высыпал на улицы. Люди плакали, смеялись, обнимались. Старухи крестились, мужчины хлопали друг друга по плечам. Торговки бросали цветы под ноги солдатам.

На главной площади был устроен импровизированный молебен.

— Свершилось! — гремел голос патриарха. — Господь покарал нечестивых! Православие восторжествовало! Слава императору! Слава воинству!

— Слава! — заорала толпа.

Мануил спрыгнул с телеги и подошёл к знакомым.

— А где, собственно, император? — спросил он шёпотом.

— Говорят, он уже десять лет не ходит. Все дела ведёт совет.

— То есть мы воевали за императора, которого никто не видел?

— Именно.

Мануил присвистнул.

— Ну и страна...

***

На площади объявили награды.

Мануилу дали… мешок яблок.

— Это всё? — спросил он.

— А что ты хотел? — засмеялся писарь. — Ты мальчик с пращой. Яблоки — награда для пастушонка.

— Я птиц позвал, — обиделся Мануил. — Я город спас...

— А яблоки сладкие, — улыбнулся писарь. — Ешь и радуйся.

Мануил вздохнул, но яблоки взял. Яблоки действительно были сладкими.

***

— Ну что, — сказал Константин, потягиваясь. — Победили.

— Победили, — согласились присутствующие.

— И что теперь? — спросил Мануил..

— Теперь будет мир, — ответил Игнатий. — На время.

— А потом?

— Потом кто-то снова захочет золота. Или власти. Или трона. И всё начнётся заново.

— Но пока — мир... Хотя бы до следующего урожая.

— Оптимистично, — хмыкнул Мануил.

— Реалистично, — поправил старый священник.

Они сидели и смотрели на огонь. Позади, в городе, шумел праздник. Где-то играла музыка. Люди плясали.

35

Прошёл месяц. Месяц пота, мозолей и тихой ненависти — для одних. Месяц славы, интриг и неожиданных решений — для других.

Иоаннис, бывший казначей, теперь не мечтал о золоте. Он мечтал о том, чтобы спина перестала болеть. Он мечтал о мягкой постели, горячем ужине и хотя бы одном дне без извести под ногтями.

Но судьба — как это часто бывает — приготовила ему сюрприз. Не золотой, но… белый.

Мастер-строитель, который надзирал за работами, заметил, что Иоаннис, при всей своей никчёмности в физическом труде, проявляет странную аккуратность. Он не умел таскать камни, но зато — когда ему дали кисть и ведро с известкой — он вдруг преобразился.

— Ровно ведёшь линию, — заметил мастер, глядя, как Иоаннис красит стену маленькой церкви у восточных ворот. — Откуда у тебя такой глазомер?

— Считал деньги, — буркнул Иоаннис, не оборачиваясь. — Там каждая монета должна лежать ровно. Иначе счёт не сойдётся.

Мастер хмыкнул и ушёл. А Иоаннис остался. И как-то незаметно, день за днём, стена за стеной, он начал выводить не просто побелку, а узоры. Цветы. Геометрические орнаменты. Аккуратные, строгие, как строки бухгалтерской книги.

— Красиво, — сказала однажды старая монахиня, проходя мимо. — Прямо душа радуется.

— Спасибо, — ответил Иоаннис, и в голосе его впервые за долгое время не было горечи.

Он не заметил, как начал стараться не для галочки, а для себя. Он не заметил, как перестал считать дни до конца наказания. Он просто красил стены. И стены становились прекрасными.

Анастасий же, напротив, работал молча и зло. Он носил камни, не глядя по сторонам. Он не разговаривал с мастером, не отвечал на шутки рабочих. Он просто ждал. Чего — он и сам не знал. Возможно, смерти. Возможно, чуда. Возможно, шанса сбежать.

Но шанса всё не было.

***

Вечером того же дня Иоаннис закончил роспись маленькой церкви. Он отошёл на шаг, посмотрел на свою работу и вдруг понял, что ему не стыдно. Впервые за много лет.

— Красиво, — раздался голос сзади.

Он обернулся. На пороге стоял Игнатий.

— Я… я просто красил.

— Ты создал красоту, — поправил Игнатий. — Это другое. Ты раньше крал. Теперь даёшь. Чувствуешь разницу?

Иоаннис опустил голову. И впервые за долгие годы ему показалось, что он может стать кем-то ещё, кроме вора.

***

За окном догорал закат. Константинополь засыпал. А в маленькой церкви у восточных ворот горела свеча, и Иоаннис — впервые за много лет — не считал минуты до побега. Он просто смотрел на свою работу. И думал о том, что, возможно, это и есть искупление.

36

Возможно вы скажете: Мамон, что за сказки?..

Вы думаете, это я проиграл? Нет. Я просто взял отпуск. Этот мир… этот Костантинополь… он меня утомил.

Я подбросываю монету — она описывает дугу и исчезает в дыму.

Посудите сами. Я столько лет плел интриги. Ссорил императоров с патриархами, казначеев с полководцами, народ с властью. Я был гением! Стратегом! Кукловодом! А что в итоге? Они взяли — и помирились. Все! Взяли и начали работать! Строить! Красить стены!

Я пытался разжечь алчность в Иоаннисе. И что? Он в художники подался! Художники, видите ли, не воруют. Они творят. Тьфу!

А эти… полководцы. Вы знаете, что один сделал? Ушёл в монахи! Просто взял — и ушёл. Я ему подсовывал соблазны: власть, богатство, почести. А он смотрел на меня и говорил: "Скучно, демон. Всё это скучно. Я лучше в келье буду читать, чем на вас, дураков, смотреть".

И знаете что? Он прав. Теперь он стоит и смотрит на мир, который, кажется, сошёл с ума: внизу, на площади, бывший казначей красит церковь и улыбается. Бывший император таскает камни и молчит. Император награждает полководцев. Патриарх благословляет строителей. И все… довольны?

В Константинополе тем временем жизнь налаживается.

Маленькая церковь у восточных ворот была расписана так красиво, что теперь туда ходили молиться даже те, кто раньше не верил. Иоаннис получил заказ на роспись ещё двух храмов. Ему выделили помощников — бывших воров и мошенников, которых он учил держать кисть.

Анастасий по-прежнему таскает камни. Но уже без злобы. Он не простил себя, но хотя бы перестал ненавидеть других.

Агата и Мануил открыли маленькую лавку — торговали овощами. Торговля шла плохо, потому что они постоянно ссорились с покупателями, но зато честно. Никакой магии.

Но самым главным итогом этой истории была даже не победа, а сатира...

Потому что как только в городе воцарился порядок, тут же появились те, кто начал смеяться.

На рынке продавали фигурки, изображающие императора, патриарха и казначея, которые танцуют в обнимку. Их покупали и ставили на полку.

В театре ставили пьесу — «Как казначей стал маляром, а император — грузчиком». Публика хохотала до слёз.

С этой константинопольской историей я завязал. Пойду лучше в Рим. Там хоть веселее — там интриги настоящие, с ядами и убийствами. А тут… краска, мир, счастье… брр.

И запомните, смертные: в Константинополе никогда не будет покоя надолго. Слишком уж вы любите шутить над всем, что свято. А значит — я ещё вернусь...

***

Но пока Мамон говорил это, в Константинополе звонили колокола, бывший казначей красил стену церкви, бывший император таскал кирпичи, кто-то молился в келье, а народ смеялся.

И это был лучший порядок, который только мог быть.

2025 - 2026

КОНЕЦ