Одесские хроники или имею счастье вас видеть

  В Одессу шестидесятых нельзя было просто приехать. В неё можно было только вляпаться — как в густое варенье из белой черешни, пахнущее морской солью, дефицитным парфюмом «Красная Москва» и лёгким криминалом.
Летом 1967 года мой отец, совершив грандиозный тактический манёвр — трехдневный сабантуй с местными грузинскими друганами неопределённых, но крайне поэтических специальностей, — вышел на кухню. Лицо его выражало глубокую библейскую скорбь, смешанную с озарением.
— Фрида, — торжественно выдохнул он маме. — Собирай малую. Мы едем в Одессу. К Яше.
Мама Фрида, чей мозг в этот момент безуспешно пытался состыковать семейный бюджет с папиным похмельем, застыла с половником:
— Протрезвись, ради Бога! Какая Одесса? При чём тут Нелька?
— Нелька ни при чём, она при мне — веско отрезал отец. — Мне приснился Яша. А если Рабинович снится в четверг — это или к деньгам, или к шухеру. Надо ехать.
Дядя Яша Рабинович был не просто папиным другом. Они вместе прошли финскую войну, где, судя по всему, согревались исключительно воспоминаниями и юмором. Жванецкий как-то неосторожно ляпнул, что особого одесского языка не существует. Так вот, дядя Яша был ходячим, упитанным и крайне красноречивым опровержением этого тезиса.
Когда он со своим благословенным семейством приплывал к нам в Тбилиси, наши стены дрожали от восторга.
— Имею за счастье вас видеть! — с порога провозглашал дядя Яша, и моя обожаемая нянечка Любтя тут же таяла, как кусок сливочного масла на горячем хачапури.
Правда, мама Фрида таяла гораздо реже — ровно до тех пор, пока мужчины не уединялись в комнатке, чтобы дегустировать папино знаменитое вино и чачу, которую отец с гордостью истинного кавказца гнал прямо во дворе. Когда мама начинала поднимать бурю в стакане воды по поводу «этого регулярного безобразия», дядя Яша выставлял вперёд ладонь с невозмутимостью римского сенатора:
— Шо ви, Фридуська, хай поднимаете на пустом месте? Мы же не пьём, мы лечим душевные раны военного сословия!
А когда няня Любтя, пытаясь воззвать к совести гуляк, с грустью вспоминала про соседа, дядю Васю (нашу ходячую энциклопедию русского мата): «Вот, пил-пил Вася и умер!», Яша добивал всех присутствующих своим фирменным аргументом:
— Умер-бумер, шоб он был так жив! Нашёл время для капризов.
Меня дядя Яша с ходу окрестил «цацой». Я, будучи девочкой серьёзной, это слово тихо ненавидела. Мне казалось, что «цаца» — это что-то среднее между капризной барышней и чем-то незаслуженно выпендрёжным. О, как же я ошибалась! В Одессе «цаца» — это был высший титул, почти орден, только с бриллиантами.
Собирались мы на Молдаванку так, будто шли через Альпы. Чемоданы трещали по швам. Стратегический запас состоял из деликатесов маминого комбината «Мзиури»: овечий сыр гуда (пахнущий так, что  можно было объявить биологическую тревогу), километры чурчхелы, восточные сладости и... чача. Чачу, из соображений конспирации и логистики, разлили по резиновым медицинским грелкам. Ехать в Одессу со своим алкоголем — это, конечно, как ехать в Тулу со своим самоваром, но папина чача была валютой посерьёзнее советского рубля.
Одесса конца шестидесятых допивала последние капли хрущёвской оттепели. Город жил на два фронта: одной ногой он стоял в соцреализме и строительстве коммунизма, а второй — в портовом шике, заграничных шмотках от моряков и джазовых аккордах стиляг. Но в воздухе уже пахло переменами. В еврейских двориках, под сенью сушащихся простыней, появились они — перешёптывания. Закулисные, едва слышные разговоры об «отъезде». Слово «Израиль» произносилось с таким выражением лица, будто говорили о чертежах атомной бомбы.
Рабиновичи обитали в самом пупе Молдаванки — на улице Шолом-Алейхема, аккурат возле Еврейской больницы. Место было легендарное. В советские годы больница пользовалась, мягко говоря, «интересной» славой. Говорили, что после дерзких налётов местные бандиты отсиживались прямо там. Причём фольклор утверждал, что самые нервные предпочитали маскироваться под жильцов местного морга — там милиция искала меньше всего.
Дядя Яша, кстати, с пеной у рта доказывал, что великий писатель Шолом-Алейхем — его прямой, хоть и слегка заплутавший в генеалогическом древе родственник.
— В честь кого, по-вашему, назвали эту улицу? — гордо вопрошал он, поправляя кепку. — В честь соседа Симы? Не смешите мои тапочки, они и так смешные!
(Уже в девяностых улице вернули историческое имя — Мясоедовская. Яша бы этого не пережил: поменять великого родственника на кусок говядины!).
Моя первая встреча с Одессой закончилась пожизненной влюблённостью. А её главным алтарём стал, конечно же, Привоз.
Запомните раз и навсегда: в Одессе никогда не говорили «пойдём на базар». Базар — это на востоке. В Одессе базар делали.
— Сегодня мы делаем базар, едем на Привоз! — объявлял дядя Яша, и это звучало как приказ к началу генерального сражения.
Старый Привоз был шедевром мирового театра. Там правили монументальные рыбные торговки — чистые богини плодородия, предтечи той самой скульптуры тёти Сони, которую поставят много позже на Новом Привозе.
Атмосфера была пропитана неразбавленным искусством диалога:
— Гражданочка, перестаньте лапать рибу! Ви ей делаете реанимацию? Надо же... Она не оживёт, но ещё болтается, как и ви!
Возле мясных рядов разыгрывались шекспировские драмы:
— Оставьте мясо в покое! Шоб я так жил, этого телёнка мы зарубили кошерным способом, он ещё тёплый! Берите, не прогадаете.
Рядом какой-то пижон пытался сбить цену, на что продавец громко, на весь павильон, сокрушался:
— У этого чувачка точно крыша течёт... Он меня за фраера держит? Решил, что я ему должен отдать товар почти даром?
Закупив знаменитую барабульку, мужчины партизанскими тропами возвращались домой на Молдаванку. Там, за закрытыми дверями, из чемодана извлекались наши стратегические кавказские запасы. Конспиративные медицинские грелки бережно опустошались, и начинался настоящий праздник духа.
Прокатив прозрачную слезу Зореховой чачи по бокалу и закусив лопающейся на зубах жареной рыбкой, дядя Яша зажмуривался от блаженства, смотрел на отца и выдавал свой главный гастрономический перл:
— Зорех, дорогой, я тебе скажу как родному: твоя чача под нашу черноморскую барабульку идёт получше любого пива в «Гамбринусе»! Это же не алкоголь, это чистый бархат... Шоб я так жил, у меня внутри сейчас расцвела белая акация!
Наши Рабиновичи были людьми, как тогда говорили, «с положением». Зажиточные одесситы в четвёртом или пятом поколении. Наличие во дворе машины «Победа», домашний телефон (роскошь!) и собственная ванная с душем возводили их в ранг местной аристократии. Нам с отцом выделили целую отдельную комнату.
Дядя Яша меня обожал, но продолжал упорно звать «цацой», что меня изрядно раздражало. Сам же Яша страдал по другому поводу. Он спал и видел, как бы нам породниться домами. Но Всевышний сыграл с ним в чисто одесскую шутку: выдал ему трёх дочерей.
— У меня решительно потерялась игрек-хромосома! — жаловался он папе под грелку с чачей. — Три девки, Зорька! Три! Это же не дом, это швейная фабрика во время забастовки!
Пока мужчины жили своей таинственной, скреплённой фронтовым прошлым и грузинским алкоголем жизнью, я изучала двор. А двор на Шолом-Алейхема был Ватиканом в миниатюре.
Там жила совершенно фантастическая семья: коренной одессит умудрился жениться на чистокровной француженке. Их дети, мои сверстники, выдавали такие лингвистические кульбиты, от которых филологи сошли бы с ума. Они одновременно, в одном предложении, говорили на идише, русском и французском.
Жена дяди Яши ласково называла их «наши французские еврейчики».
Пути человеческие не просто неисповедимы — их явно чертил какой-то очень весёлый одесский штурман.
В начале семидесятых Рабиновичи вместе с теми самыми «французскими еврейчиками» снялись с места и уплыли за океан, в Америку. Дядя Яша ушёл из жизни за пять лет до моего отца, унеся с собой целую эпоху одесского языка... Но история на этом не закончилась.
Спустя годы один из тех самых мальчиков — «французских еврейчиков» — ... женился на моей подруге по тбилисскому стадиону «Динамо»! Когда начали наводить мосты и выяснять, кто откуда, выяснилось: круг замкнулся. Тбилиси, Одесса, Нью-Йорк и Париж сошлись в одной точке.
Оказалось, что жена того самого соседа по одесскому дворику получила колоссальное наследство от французских родственников, не имевших других наследников. Им досталась роскошная квартира в самом центре Париже, вилла в предместье и много денег. Мне позже посчастливилось бывать у них в гостях.
Дядя Яша всегда строго говорил: «Наши французские мальчики должны жениться только на девочках из хороших еврейских семей, шоб не портить гены!». Хотя его мудрая жена всегда вздыхала: «Ой, Яша, помолчи, те гены портить уже поздно, они ещё в Одессе попортились».
Сегодня внучка моей подруги живёт в Париже. И знаете, что самое удивительное? Эти парижские дети, рождённые вдали от Молдаванки, прекрасно говорят по-русски. Но главное — в их рафинированной французской речи вдруг, откуда ни возьмись, проскакивают те самые, непотопляемые одесские перлы.
Это, наверное, и есть настоящая генетика. И для неё совершенно неважно, какие хромосомы тебе достались — икс или игрек. Главное, чтобы в твоей крови навсегда осталась хотя бы капля Одессы.
Н. Л. ©