Советские либералы и крах демократии в России

Гийом Совэ в книге «Потерпевшие победу: Советские либералы и крах демократии в России (1987—1993 годы)» написал.
Не последним парадоксом перестройки является то, что значительная часть советской либеральной интеллигенции, чья приверженность демократизации была обусловлена мощными нравственными устремлениями к истине, честности и демократии, стала поддерживать концентрацию власти в руках реформатора, который, безусловно, олицетворял собой непримиримое неприятие коммунизма, но чье правительство проводило политику авторитарной и технократической модернизации, полностью исключавшей нравственность во имя железных законов рынка. В последующее десятилетие, пока одни либеральные интеллектуалы пытались конвертировать свои знания в полезные для новой власти навыки, а другие возвращались к позе чистого нравственного возмущения диссидентством, либеральные идеи уступали позиции в общественном мнении националистическим и консервативным тезисам, что означало для либеральной интеллигенции резкое завершение бурного золотого века, начавшегося в 1987 году. Помимо неизбежной консервативной реакции, которая следует за любой революцией, падение либеральной интеллигенции в публичной сфере в России приобрело характер болезненного упадка, который затмевает во многом позитивное наследие перестройки.
Эта трагическая судьба не может быть объяснена только структурными факторами, внешними по отношению к действиям либеральной интеллигенции, поскольку значительная ее часть активно стремилась к авторитарному укреплению ельцинской власти и обеспечивала ее демократическую легитимность в глазах населения и стран Запада. Эта ответственность реальна, но она не означает, что все мысли и действия либеральных интеллектуалов, выступавших за демократизацию, следует отправить на свалку истории под предлогом того, что у российской интеллигенции отсутствовали конструктивные идеи или потому что ей якобы был присущ радикализм, а то и поддержка тайно большевистских взглядов. Вдумчивое изучение их политических выступлений, соотнесенное с сопереживанием им, открывает гораздо более сложную картину, где нравственные идеалы, унаследованные от гуманистического социализма, служат питательной средой для множества противоречивых ожиданий, которые сталкиваются с болезненным и непредвиденным опытом неустранимого политического конфликта, когда исчезает контроль партии над общественной жизнью. Озадаченные новой реальностью, не оправдавшей надежд на консолидацию путем демократизации, либеральные интеллектуалы столкнулись со стратегическими дилеммами, иллюстрирующими сложность осмысления ключевого вопроса о власти — кто и, следовательно, какие будет принимать решения — на стыке императивов, считавшихся наивысшими, таких как очищение общественного сознания или модернизация общества через рынок.
Либералы верили, что коммунистическая система развращает личное сознание и что гармоничное сознание может полностью развиться только в контексте, ориентированном на демократию и рынок. Но тогда как можно создать моральные условия, необходимые для успеха политических и экономических реформ в советском обществе, если именно эти реформы делают возможным моральное восстановление?
В этом смысле кажется, что морализм советской либеральной интеллигенции фундаментально иллюстрирует неотделимые противоречия, выдвигаемые классическим вопросом политической философии: существуют ли общие моральные нормы, которые являются предпосылками для устойчивого установления демократии, и если да, то как они могут быть выращены? В этом отношении опыт мысли и действия советских либералов содержит уроки, актуальные не только для России, но и для всего посткоммунистического мира.
Демократия — форма власти, основанная на обязательных законах и прочных институтах. Однако создание новых институтов неизбежно несет в себе элемент произвола, поскольку прерывает, казалось бы, естественный ход сложившегося порядка и навязывает себе в ущерб множественность других политических вариантов. Как преодолеть изначальный произвол и основать прочную демократическую власть, не переходя на авторитарные рельсы и не отрицая свободы, которая является ее принципом?
Постоянное и страстное участие многих либеральных интеллектуалов в СМИ свидетельствует об их стремлении выступить в роли моральной элиты, которая в условиях гласности обличает ложь и раскрывает истину, чтобы помочь создать нравственные условия для углубления перестройки. Однако, эта попытка просвещения имела лишь ограниченный успех. По ряду вопросов — демократизация, критика сталинизма и «административно-командной системы» — либералам все же удалось задать тон публичных дискуссий, но они столкнулись с жестким сопротивлением своих оппонентов — коммунистов и прежде всего консервативных националистов, которые не позволили либералам получить монополию на статус нравственной элиты. Начиная с 1989 года в либеральном дискурсе стало общим местом признание недостаточности просвещения.
В конечном счете решением, которому отдали предпочтение многие либеральные интеллектуалы, стало учредительное насилие, установившее правовой порядок путем грубой ликвидации политического конфликта. Разгром парламентской оппозиции осенью 1993 года фактически стал основополагающим актом современной российской политической системы, которую эти либералы поддерживали в надежде, что реформы и обновление поколений наконец-то преодолеют моральное разложение, унаследованное от коммунистической системы.
Однако, эти либералы не предвидели, что режим, основанный на насилии, должен регулярно прибегать к нему для обеспечения покорности народа. Таким образом, авторитарный характер современной российской «демократии» вписан в условия и мотивы его рождения, а именно: концентрация власти в руках «просвещенной» элиты с целью защиты новой власти от разложения общества.
Для тех, кто до сих пор придерживается ценностей перестройки в России, ключевым является вопрос об уроках, которые следует извлечь из «оригинальной» перестройки. Хотя чаще всего упоминаются уроки, относящиеся к стратегии реформаторов в проведении реформ сверху, чтобы избежать краха государства, есть также уроки, напрямую касающиеся лиц, которые, подобно советским либералам того времени, желают внести свой вклад в дело демократии более скромным, но решительным способом — занимая позицию в общественной сфере, в СМИ или во главе политических организаций. Таких интеллектуалов и активистов перестройка, предположительно, предостерегает от чрезмерного «радикализма», от неспособности поддержать просвещенного лидера и от потакания политической мобилизации. Философ Борис Межуев выражает эту точку зрения в своей книге, призывающей к «повторению» перестройки. Он утверждает, что, когда Горбачев неожиданно предложил советским либералам возглавить движение снизу, «„политическое пробуждение“ 1987–1991 годов стало выражением наивного и подчас безответственного радикализма… И не оказалось рядом таких людей… кто мог бы помочь демократической общественности принять власть из все более слабеющих рук либеральной номенклатуры так, чтобы страна не погрузилась в хаос и не превратилась в полуколонию». Таким образом, трагический опыт советских либералов якобы учит, что модернизация и демократизация должны осуществляться путем достижения консенсуса между реформаторами и конструктивной оппозицией, возглавляемой просвещенной элитой.
Данная книга направлена на критику подобного взгляда. Она показывает, что консервативное установленное мнение, выступающее под видом болезненного урока, извлеченного из ретроспективного понимания перестройки, на самом деле было доминирующим взглядом в среде якобы радикальной советской либеральной интеллигенции. Ее самые престижные члены постоянно стремились к «укреплению» реформатора, считая возникающие политические конфликты предвестником гражданской войны. Такая стратегия подразумевала под демократией сущность или результат, переданные в компетентные руки; именно это видение преобладало в конце перестройки, создавая институциональные и символические условия для эрозии демократического проекта.
Возможно, пришло время преодолеть давние опасения, что конфликт по своей природе угрожает демократии. Ведь когда политическая жизнь пробудилась в 1989 году, многие советские либералы осознали поразительный факт: по-настоящему демократический подход к «вопросу о власти» — кто правит и как — заключается не в его окончательном решении, направленном на достижение определенных результатов, а скорее в постоянном возбуждении самого вопроса.