Сашка ч. 2 гл. 11-20

                11

        Ксения начала воспитывать Сашку с первых дней. Малыш обязан был помнить, что чужого дядю он обязан называть «папочкой» и обращаться к нему и к ней на «вы». Нетерпеливая Ксения не желала понять, что и в сердце ребёнка есть место любви и ненависти. Она  торопила налаживание взаимоотношений и часто с помощью побоев. И на детские плечи легла тяжесть.

        Сашка, стоя у кинотеатра, вспомнил, как днём  нашёл в урне синий билет с контролем и посмотрел фильм. Приближалась ночь, людей становилось мало. Из ресторана вышел дядя, постояв, он присел на крыльцо, как будто было жаркое лето. «Почему-то не холодно дяде» - подумал Сашка, засовывая замёрзшие руки в карманы. Подул ветер. Сашка спрятал голову в воротник, дрожа. Чтоб согреться, побежал. Кое-где светились окна домов. Из пустоты чёрной улицы к нему  подступил страх. В его голове завертелась мысль: «Что делать, куда же идти?» Слезинки текли по его щекам, губы делались солёными, он шмыгал носом, скуля, как щенок, и напевая: «Что делать, куда идти?» Свернуть бы на железную дорогу, по которой быстро можно бы дойти до дома, но ему представилась мамочка, махающая шнуром. И он побежал прочь от узкоколейки, которая сманивала его домой.
 
        На днях мамочка избила его за повреждённый абажур. А сегодня он к розетке  подключил лампу, с помощью которой папочка печатал фотоснимки, и лампа разлетелась на кусочки. А мамочка говорила, что лампу такую трудно достать. О, сегодня… Происшедшее оглушило его. Мамочка приказала ему снять одежду. Раздеваясь, он шёпотом попросил боженьку, чтобы она прислала папочку. Но боженька не услышала. И мамочка шнуром хлестнула Сашку. И замахнулась снова, но шнур  выскользнул из её руки, и тогда она вцепилась в Сашкин бок зубами. Ему стало страшно, язык прилип у него к нёбу, он даже не в силах был плакать - лишь стонал, стараясь освободиться. Мамочка, наконец,  расцепила зубы, на боку Сашкином остался синяк. Он встал перед ней на колени и шёпотом произнёс:
        - Мамочка, простите…. Мамочка, больше не будете кусаться?
        Она, молча, глянула на него; Сашке показалось, что её глаза уже не очень злые. Подумал даже, что наказания не будет. Но рука мамочки наткнулась на шнур, и она судорожно схватила его, проволока снова взвилась над бедным Сашкой и хлестнула так, что кожа на стриженой голове затрещала. Он отлетел в сторону и опять шепнул: «Боженька, пошли кого-нибудь…». Боженька, наконец, его услышала - в дверь  постучали. Мамочкино лицо передёрнулось, будто у неё заболел зуб, она, приставив палец к губам, прошипела:
        - Одевайся…
        В дверь снова постучали. Сашка, видя, что мамочка  не торопится открывать, сам подбежал к двери и откинул крючок. И увидел папочку. Что-то сжало ему горло, из маленькой груди вырвалось:
        - Папочка, почему не приходили так долго.
        Мамочка метнулась к нему, но сильная рука Скачкова откинула её:
        - Скотина!- сквозь зубы процедил он.
        И в этот миг прижал Сашку к груди: над головой малыша пролетел туфель и ударился каблуком о стену, на извёстке осталась ямочка от каблука. Скачков зло бросил:
        - Ведь убить могла сына!            

        Эта картина проплыла у Сашки перед глазами. Он продолжал скулить, шмыгая носом. От усталости его ноги дрожали. Вспоминая пережитое, он оказался у края город. От домов тянулась траншея, в одном месте из неё шёл пар. Подойдя ближе, Сашка разглядел будку, прикрытую дверцей. Он влез в будку, и, нащупав в кармане спички, чиркнул одну. Здесь проходили  паровые трубы. Сашке было страшно, но тепло.  Малыш лёг и уснул.
               
                12

        Он поглядывал на автобусы, на спешащих по     делам людей. Сам сидел на крыльце кинотеатра. Ноги у него замёрзли, очень хотелось есть. Мимо пробежала группа ребят; они, смеялись и, шутя, толкались. Один мальчишка свалил другого, малого роста. Сашка заступился бы, но сил у него осталось мало. Тогда он встал, чтобы перейти на противоположную сторону широкой улицы, где располагался книжный магазин. Там тепло. Вдруг из магазина вышел кто-то знакомый. «Это же папочка!» - узнал Сашка. Скачков увидел его и перешёл дорогу. «Он идёт, он идёт!» - зашептал мальчуган и почувствовал, что силы его покидают.
        - Эх, Саша, где ж ты был?- Скачков, вздохнув, обнял его и потрепал ладонью.
        Сашка не понял, почему слёзы полились у него из глаз. Алексей Трофимович стал его успокаивать, но потом догадался, что мальчику надо сейчас поплакать. Взяв его за руку, он направился к ресторану. 
        Сашка нетерпеливо ждал, когда принесут поесть. Слёзы у него высохли, он в этот момент жил двумя  чувствами: скорей бы принесли поесть, а ещё - не появилась бы мамочка. Если она войдёт, то пропадут радость ожидания еды и ощущение покоя. Он заметил, как тётя, у которой столик по соседству, поглядывает на папочку, а когда он глянул на неё, протянула конфетку Сашке. Наконец, принесли борщ, и Сашка приступил кушать. Его щёки раздулись от пищи, он глотал торопливо, желая набить живот. Увидев, что дядя не ест, а смотрит на него, спросил:
        - А чё сами не едите?
        Алексей Трофимович, очнувшись от мыслей, вздохнул и стал есть.
 
        Душевная чёрствость жены поразила его. Присутствие сына раскрыло в характере её такое... Её нечеловеческая жестокость к малышу заставила его посмотреть на неё внимательно. Но что он мог? Он чужой ребёнку. И у него мягкий характер - не может отказать в помощи никому, даёт в долг деньги, хотя потом сами без гроша долго сидят.
        - Что же, Саша, делать?- Алексей Трофимович глянул на малыша с жалостью, густые брови его нависли над глазами.
        - Папочка,- денег дайте, а больше и не надо ничего.
        - Денег?
        - Ну, да.
        - Хорошо… Но, надеюсь, больше убегать не будешь. Глянь, какой чумазый. Надо отмыться, отдохнуть.- Он вынул бумажник и, отсчитав несколько купюр, протянул Сашке.
        - Я помоюсь,- прошептал малыш.
        - Ну, ладно. А сейчас скорее иди домой. Мне надо сходить на работу, но, когда вернусь, мы поговорим. Хорошо?
        - Хорошо, папочка… миленький  папочка,- последнее произнёс он едва слышно.
               
                13

        За окном холодно. Приятно быть дома в такую   погоду! Сашка читал книгу. Пора спать, но он не может оторваться от сказки. Читает, правда, он по слогам. Много оплеух он получил от мамочки, пока не овладел азбукой.
        - Сын!- донёсся голос Ксении из комнаты.
        Он, вздрогнув,  поднялся и загнул уголок листка на прочитанном, но, спохватившись, распрямил лист и поискал, чем заложить меж страниц. Ничего не найдя,  поднял мамин окурок с багровым кончиком от помады. Ксения валялась на постели. Не раз утром, когда мамочка была в спокойном настроении, она разрешала ему немного полежать на ней.
        - Подойди сюда! – позвала она Сашку.
        Он не доверял такому тону. И чем ближе к ней  подходил, тем у него сильнее холодел живот.
        - Покажи, сколько прочёл страниц.
        «Опять поучать будет…» - подумал Сашка, подав ей книгу. И вспомнил про окурок. Лицо у мамочки  искривилось.
        - Это что?- вопросила.
        Голос ничего хорошего не предвещал. Он мысленно попросил: «Боженька, спаси!», и ответил:
        - Страничку заметил…
        Обе книжные страницы испачканы были пеплом и краской.
        - Я как тебя учила относиться к книге?- в лоб вопрос.
        - Бережно…
        - А ты как к ней отнёсся?
        - Не бережно…
        - Подойди!
        Малыш подошёл, опустив голову. Последовала оплеуха. Ухо Сашкино запылало огнём, будто его поджарили. Мамочка сказала ещё что-то, но Сашка не услышал из-за шума в ушах.
        - Спать иди, балбес!- раздражённо сказала мамочка.
        Сашка укрылся с головой и заскулил, как брошенный людьми щенок. «Скорей бы приехала  бабушка,- прошептал он, залившись слезами,- она меня  не даст бить…» Он вспомнил, как папочка говорил: «Ничего, потерпи, скоро бабушка с Вовкой приедут, тогда заживём без порок ». Но Агафья Кирилловна тянула с переездом, потому что сын Василий предостерегал её переезжать в пожилом возрасте. Этого Сашка не знал. 

        Летели дни, недели, месяцы; Сашка ждал бабушку и брата. Рос он смышленым мальчиком. Кто-то из папочкиных гостей сказал однажды: «Сын у тебя, Алексей, как старичок – понимающий, но почему-то   хилый». Ксения ответила на это: «Север на него действует…». Никто из гостей не подумал ей возразить, только Скачков, посмотрев на неё, покачал головой.
         Вечерние гости обычно просили Алексея Трофимовича сыграть на гитаре, а хозяйку спеть. Скачков брал в руки инструмент, а Ксения, не ломаясь, заводила: «Наш костёр в тумане светит, искры гаснут на лету…» Сашка подобные вечера любил: ему обычно перепадали на них сладости, и ему нравилось слушать пенье мамочки. Он входил в комнату и говорил:
        - Мамочка можно послушать?
        Если она не слышала, он повторял вопрос, глядя в её раскрасневшееся от вина лицо. В такие минуты ему хотелось прижаться к ней, забыть о жестокости. Мамочка, скосив глаза на гостей, обычно говорила:
        - Послушай, милый сыночек.
        Сашка смотрел на пальцы папочки, ловко бегающие по струнам, и слушал песни в исполнении мамочки. Только подобные вечера были редки, а намного чаще - срывы мамочки, заканчивавшиеся ударами.
        Ксения упорно занималась воспитанием сына методом устрашения, наказания и издевательства. Папочка с ним был добр, но он пропадал на службе, и общения с ним были лишь краткими эпизодами по сравнению с бесконечными мамочкиными воспитательными процессами.

        Душе малыша не хватало тепла, поэтому его  тянуло к животным, с которыми он делился пищей, а от них получал в ответ доброту. Как-то подружился он с бродячей собакой, угостив её коркой хлеба. Собака, замахав хвостом, лизнула ему щёки. Ксения, увидев это, закричала, что с уличными собаками общаться нельзя. Только Сашка продолжал дружбу с дворнягой.
        Однажды он разбил вазу. Предвидя порку, он  прихватил кусок хлеба и две котлеты и, затолкав это в карман, ушёл из дома. Направился к знакомой будке, внутри которой проходят тёплые трубы. И заметил, что за ним тащится дворняга. Он обрадовался ей, и поманил. Дойдя до будки, Сашка забрался внутрь. Дворняга - следом. Когда оказались оба в тепле, собака ткнула нос в его карман. Он огорчился, поняв, что тащилась собака за ним из-за пахучих котлет, которые унюхала. "Но по мне она тоже скучала,"- заставил себя подумать. Достав еду, он честно разделил поровну. Поужинав, малыш и собака прижались друг к другу и уснули. Им спалось спокойно.
        А однажды он понял, что и животные бывают злые, как мамочка. Дядя Лёша принёс домой белого котёнка. Он оказался диким, не позволял себя гладить даже Сашке, несмотря на то, что тот пытался подружиться с ним с помощью котлет. Но котёнок забирался за шкаф и сидел там. Как-то Сашка надумал вытянуть его из-за шкафа, чтобы довершить знакомство. Но котёнок коготками вцепился ему в ладонь. Сашка, отдёрнув руку, зацепил графинчик с уксусом, стоящий на шкафу, и уксус пролился на пол. Злой хищник лапами шлёпнулся в жидкость. На кошачий визг в кухню вбежала мамочка. Увидев всё, закричала:
        - Скорей принеси тазик с водой!
        Сашка выполнил приказ.
        - Лови, помоем ему лапы!- скомандовала мамочка.
        Сашка принялся ловить обезумевшее животное. Ему нужно было стараться, чтобы смягчить мамочку. Приноровившись, он схватил котёнка, но тот вцепился в его руку коготками. Терпя боль, Сашка понёс его к тазу. Мамочка, держа за лапку котёнка, стала её мыть. Из раны на руке Сашки сочилась заметно кровь. Но мамочка как будто не видела это и продолжала мыть бешеного зверька. А тот орал и вонзал всё глубже коготки в Сашкину руку. И тогда он подумал: «Котёнок такой же злой, как мамочка».

                14
               
        Так и текли дни малыша, сотканные из    неприятностей. Но больше мамочкиных побоев он боялся нравоучений, которые начинались обычно так:
        - Долго мотать нервы будешь?
        Спасенье он ждал, когда пойдёт в первый класс. Скорей бы первое сентября! Зато он научился играть на папочкиной гитаре, и у него получаться стало даже лучше, чем у папочки. Мамочка с  удивлением слушала его бряцанье.

        Наконец, наступил сентябрь. В это время в Норильске господствует стужа, однако нынче стояла тёплая погода. Сашка махал портфелем и смотрел на розовые щёки Вали - девочки из соседнего барака. Она вела его за руку.
        - Валя, ты в четвёртый класс идёшь?- вопрошал Сашка.
        - Не в первый же,- усмехнулась девочка.
        У крыльца школы толкались дети разного роста. Сашка узнал некоторых, которых раньше видел у кинотеатра. И те его узнали. И внутри школы было много детворы; у некоторых висели алые галстуки на шее, и они прохаживались степенно по коридору, поправляя галстуки и останавливая малышню, которая мешала им прогуливаться. Валя подвела малыша к раздевалке, где он отдал пальто тёте. Остановившись у двери, где написано:  «Первый класс», Валя сказала:
        - Здесь будешь учиться.
        В классе стоял шум, как в коридоре. Парты сияли краской. Мальчики и девочки, толкаясь, занимали места. А Сашка прошёл спокойно меж рядами парт, улыбаясь, и уселся на ещё свободное место. Соседка по парте, белокурая девочка, общую чернильницу  пододвинула к себе. Сашка, засопев, вернул её на место, но соседка снова оттащила чернильницу.  Продолжая возню, они не увидели, как вошла учительница. Лишь когда первоклассники встали, они спохватились и вскочили. И тут белокурая девочка обнаружила, что фартук её вымазан чернилами. Уже сидя, Сашка услышал, как она, обернувшись, что-то сказала сидящей сзади девочке, которая ростом была выше остальных школьников. И уловил, как та ответила:
        - Ты бы ему по морде.
        Началась перекличка. Сашка, когда свою услышал фамилию, поднялся и крикнул: «Я». В этот момент сзади сидящая девочка ткнула его в спину. Он обернулся и заметил её кулак. Не смутившись, дылда показала ему язык. И тогда, неожиданно для себя, Сашка схватил чернильницу и швырнул её в девочку. И увидел, как по её щеке потекли чернила: чернильница попала ей у глаза. Дылда завизжала. А Сашка  выскочил из-за парты, прихватил букварь и побежал к двери. Учительница попыталась схватить его за руку, но он отдёрнул её и, сказав: «пусть знает, как тыкать», выскочил из класса.

        Он брёл по улице, опустив  голову. «Больше не пойду в школу» - думал он, всхлипывая. Навстречу ему мальчишки тащили санки. Сашка убрал за пазуху букварь, чтобы они не подумали ничего такого, и направился к дому. И вспомнил о портфеле, который   оставил в школе. Ткнув ключ в дверь, услышал голос мамочки: «Кто там?». Хотел было убежать, но мамочка  открыла дверь.
        - Батюшки,  на кого похож! И почему не в школе? И где портфель?
        - Мамочка,- решительно стал объяснять  Сашка, - в школе я был, только больше туда не пойду… Она первая начала – в спину тыкала…
        - Кто она?- перебила его Ксения.
        - Девчонка, которая сзади сидит… Она тыкала, а учительница ничего не сказала.
        - Что это такое - детей обижать! Пойдём, Саша, пойдём! Только отмой лицо.
        Мать и сын шли по утоптанной тропинке к школе. Сашка шёл нехотя, зная, что мамочка узнает скоро, что по правде случилось. Он искоса глянул на неё – она показалась ему спокойной. Чем ближе подходили они к школе, тем Сашку сильней подмывало желание рассказать мамочке правду. Но лишь один взгляд на неё вселял сомнения в откровенности. «Пусть будет, что будет,- решил он.- При всех драться не будет, а там…».
        В коридоре школы было, как и прежде, шумно. Но в этот раз Сашке ученики в галстуках показались  похожими на индюков. Мамочка, молча, толкнула его в сторонку и, вынув из сумочки зеркальце, дала посмотреться. Он стал оттирать ладошкой чернильное пятно, не отмытое дома. Учительская находилась на втором этаже. Сашка остановился, чтоб мамочке, наконец, всё рассказать.
        - Что упёрся? Идём!- Ксения  потянула его за руку.
        В учительской шума было не меньше, чем в коридоре. Сашка узнал учительницу. Она строго посмотрела на него и повернулась к Ксении:
        - Вы мама его?
        - Да.
        - Это хорошо, что пришли, - сказала учительница.-  Думаю, не всё знаете,- завела разговор.
        Сашка стоял рядом с мамочкой. Он готов был провалиться сквозь пол от стыда и мысленно упрекал себя за то, что не рассказал мамочке, как всё было на самом деле. Это рассказала учительница. Ксения разволновалась.
        - Нервы, это нервы,- пожаловалась она.- Ну, так что?- обратилась она к сыну.
        Тот стоял подавленный.
        - Дальше как будет?- повысила голос Ксения.
        - Я больше не буду учиться,- буркнул Сашка.
        Учительница собралась было возразить, но Ксения выдавила сквозь зубы:
        - Выйди за дверь!
        Он стоял у дверей учительской, ожидая предсказуемое: мамочка станет его бить, говоря, за что  наказывает. Но вот вышли мамочка и учительница. Они переговаривались, на лице мамочки не было гнева.
        - Будь умницей, и мама наказывать тебя не будет. Правда, мама?- сказала учительница.
        - Не буду, если, наконец, исправится, - ответила Ксения.
        Сашка кинулся к  учительнице и прижался щекой к руке её:
        - Спасибо, тётенька!- дрожащим голосом проговорил.

        Идя с мамочкой по лестнице, он увидел недобрую искру в её глазах.
        - Я больше не буду драться, мамочка!- он попытался утеплить её.- Пусть любой будет меня дразнить.
        - Вот и хорошо,- откликнулась мамочка, думая о чём-то.
        Сашка успокоился и шёл по дорожке, размахивая портфелем. Различные мелодии приходили ему в голову, когда он был спокоен. Но более всего он любил думать. О звёздах, о снеге. Очень впечатлительный, он носил в себе воспоминания о фильме, и хотел быть похожим на кого-нибудь из киношных героев. Нередко задавал мучивший его вопрос мамочке. Вот и сейчас:
        - Мамочка, неправильно сделал дядя, который  другого дядю обманул?
        - Ты о ком? – покосившись на него, спросила она.
        - Дяденьку в кине показывали.
        - В кино,- поправила сына Ксения, стараясь вспомнить, на какой фильм она водила Сашку.
               
                15

        Прошло два года. Воспитательные процессы  мамочки, беседы с папочкой, учёба, мысли о скором приезде бабушки, деда и Вовки, - главное, чем жил малыш эти дни. Наконец Скачков сказал, что скоро приедут те, о ком он думает. И Сашку как  подменили: он стал аккуратно заправлять постель, старался помогать мамочке.
        - Что с тобой?- искренне изумилась она.
        - Бить меньше надо!- уколол её  Скачков.       
               
        Приезд деда, бабушки и Вовки внёс перемены в жизнь Сашки. У мамочки прибавилось забот, так как  ощущаться стал недостаток. Никуда не делась её суровость к сыну младшему, но оплеух ему доставаться стало несколько меньше, чем раньше, так как часть перекладывалась на плечи, точней, на щёки Вовки. Агафья Кирилловна гладила в таких случаях старшему внуку голову. И не могло не произойти у неё с супругом такой беседы.
        - Хорошо было дома, чёрт нас принёс, - начал разговор дед.
        - Внучат поедом ест,- согласилась Агафья Кирилловна. – Зачем приехали…
        И старики стали  обвинять друг друга в переезде. Спустя минуту дед тряс костлявым кулаком, а Агафья Кирилловна язвила:
        - Долго боялась тебя, а теперь не боюсь! И дочь в тебя -  крокодил!
        - Порешу насмерть!- наскочил на неё дед.
        И если бы, по мнению Сашки, не помешали ссоре соседи, внуки и закипевший суп, то она вполне могла бы закончиться дракой.

        Новая беда пришла к Сашке. Не давалась ему арифметика, как не пытался помочь ему Вовка, учившийся на два класса выше; даже регулярные мамочкины оплеухи за двойки не меняли положения. Из-за арифметики не пошла учёба у него в третьем классе. Причём при одном виде цифр он путался и не мог сосредоточиться. И, когда к концу недели в дневнике его появлялись единицы, он не торопился домой. Сначала ночевал в будке, где проходят трубы, потом – на чердаке чужого дома, рядом с печной трубой.

                16

        Суров очень Север. Но суровее холода арифметика! Сашка мечтал о лете, когда придут каникулы и, может быть, побоев мамочкиных будет меньше. Домашние неурядицы сказались на нём - дома он был молчуном. Но в школе навёрстывал своё. И где бы ни был, около него собирались мальчишки. Все смеялись, хвастались, начинали курить и рассказывать анекдоты. 

        А ещё Сашка подружился с Галкой Озеровой. Раньше он не обращал внимания на одноклассниц, и иные из них получали на перемене от него хлёсткие щелчки. Но когда Галка неловко задела его в раздевалке, он, посмотрев на неё, застыл, промямлил что-то и отошёл в сторону. Она жила по соседству, в двухэтажном  доме. Теперь он провожал её. Она ждала его у дверей школы, если он чуть задерживался. Прощаясь, он пожимал ей ладонь, говоря: «До завтра, Галчонок». Только он так её звал. Она училась на пятёрки, и недавно её приняли в пионеры. Про свою маму она говорила с лаской.  Сашка объяснял это тем, что мама её добрая. Как-то он сказал Галке, что если бы он тоже учился на одни пятёрки, мамочка всё равно бы его била, как брата, отличника. На это Галка ответила, что не надо списывать на уроках, и тогда он научится решать задачи и станет  получать хорошие отметки, а ещё – учится он для себя, а не для мамочки. Сашка печально возразил, что  арифметика не даётся ему.
        - Не даётся, не даётся,- усмехнулась Галка.- Не хочешь учиться ты, вот и всё. Возьмись за ум, Саня.

        Может, и взялся бы Ерёмин за ум, но очередная беда его уже караулила.
        - Вот Саша,-  поставила его в пример учительница,- отпетым был, а теперь тройки исправляет.         
        И Сашке сказали, что на днях его примут в пионеры. Он  ходил по комнате и учил текст: «…юный пионер Советского Союза…»
        - Поешь?- перебила его Агафьи Кирилловна.
        Малыш  продолжил читать: «…перед лицом товарищей…»
        - Значит, есть не будешь?- спросила бабушка.
        «…обещаюсь…» - закричал Сашка.
        - Не обещайся, второй раз собирать не стану,- обиделась Агафья Кирилловна.
        «Пойду, Галку позову, пусть проверит» - подумал Сашка.
        Приём в пионеры прошёл торжественно. Перед шеренгой учеников стоял старшеклассник с комсомольским значком на груди, он сжимал в руке древко знамени. Сашке он задал вопрос:
        - Скажи, Саша Ерёмин, почему красный цвет у галстука?
        - Он вымазан в крови!- звонко ответил Сашка
        Старшеклассник, покачав головой, объяснил, почему у галстука такой цвет.
        Увы, лишь четыре дня проносил Ерёмин галстук. Случилась беда на пятый день. Последним уроком была физкультура. Сашка до звонка вбежал в спортивный зал и влез на кожаного коня. Но в зал вошла девочка и сказала, что вместо физкультуры всех поведут в музей. У раздевалки толпилась мелюзга.
        - Сашка!- закричал Вовка.- Вы идёте в музей?
        - Ага, - ответил брат, продираясь к вешалке.
        - Скорее одевайся, есть дельце!- зашептал Вовка.
        Сашка, надев на ходу шапку, подошёл к дверям, где  ждал его брат.
        - Слушай, нас водили туда, там морж есть, - затараторил Вовка. - Если у него отпилить клык,   получится ручка для ножа, понимаешь?
        Сашка  кивнул, хоть в толк взять не мог, к чему    клонит брат.
        - Вот  инструмент,- прошептал между тем Вовка, показав ржавую пилку.- Я уже пилил, осталось   чуток. Присядешь, когда не будет никого, и допилишь. Надпил увидишь. Ну, валяй!- он хлопнул Сашку по плечу.
        Музей располагался на берегу озера. Рядом с ним лодочная станция. Сейчас она опустела и казалась сказочным теремком, где всё пока уснуло. Сашка обычно любовался синим куполом крыши лодочной станции, но сейчас думал о музее. Раздеваясь в вестибюле, он увидел  тётю, в очках, которая принимала ребят. Седые пряди волос обрамили её лоб. Раздевшись, ребята побрели по музею. Многие смотрели на волка, а Сашку занимал морж.
        - Дети, руками здесь ничего не трогать!- послышался голос тёти.
        Улучив минутку, Сашка сел на корточки и, нащупав надпил на бивне, сунул в щелку пилку и стал  тереть. Полотно мягко скользило по кости. Увлекшись, он не заметил, как подошли к нему девочки и тётя в очках.
        - Что такое!- вскрикнула она, до боли сжав Сашкину руку, в которой болталась пилка.

        Тошно стало на душе у Сашки, когда пионервожатая в присутствии детей сняла с него галстук. Кто-то из ребят смотрел на Сашку с укором, а  иные хихикали. Галка Озерова, стоя в сторонке и отвернувшись, плакала. Когда Сашка, понурив голову, пошёл в раздевалку, она сказала  подруге:
        - Жалко…  Прибьёт  мать.
        Она подошла к нему.
        - Куда ты, Саня?
        - Не знаю.
        - А может дома рассказать всё?
        - Мамочку не знаешь?
        - Ой-ой-ой,- вздохнула Озерова.- Домой не пойдёшь… А в школу?
        - Какая школа…
        - И куда ты?
        - Пока  не знаю… 

                17

        Шёпотом говорили старики про младшего внука. И всё равно заорала Ксения:
        - Снова о нём! Слышать не хочу!
        Старики, опустив немощные руки, замолчали. Пришёл Вовка. И рассказал, как виделся с братом:
        - Иду, баба, а он руки засунул в рукава и подался от меня. Кричу: пошли, Санька, домой. Но бесполезно.
        - Ты бы домой загнал его кулаками, ведь ты же старший,- обронил дед.
        - Не буду брата бить!- зашипел Вовка.
        - Замолчите вы или нет!- закричала Ксения, и, выбежав из комнаты, набросилась на Вовку.
        Бабушка стала причитать, глядя слезящимися глазами на происходящее:
        - Жила, горюшка не знала, воспитывала, растила внуков, не видела такого.
               
        Сашка решил оставить школу. Он шёл по шпалам, с портфелем в руке. Спрыгнув с насыпи, выкопал в снегу яму и похоронил портфель. Потом подался туда, где не был. Это был карьер, где сновали машины. Но надо было миновать вахту, где требовали пропуск. Карьер окружён был колючей проволокой. Только Сашке не доставило труда под неё нырнуть. Он подошёл к  котельной, где гудели насосы.

        Сашка сидел на скамье у котла и грыз хлеб, оставленный ему кочегаром дядей Максимом. С ним Сашка познакомился в первый день, когда пришёл в котельную. Дядя был добрым. Седые пряди волос его, от пота мокрые, нависали на глаза. И был он любопытным. Накормив Сашку и посадив его на топчан, прикрытый фуфайкой, он узнал всё о нём – и про мамочку, и про то, что исключён из пионеров. И уже два дня малый жил в котельной, как юнга на корабле.
        Новой смене дядя Максим сказал:
        - Не прогоняйте, пусть посидит.- При этом потрепал малыша по щеке.
        Сашка с другими кочегарами находил, о чём говорить, а эти хмурились и с усмешкой косились на него. Насос гудел, закачивая воду в котлы. Кочегары гремели лопатами. Потом они сели отдохнуть, и один из них позвал Сашку.
        - Слушай, пацан, родные есть? – спросил.
        - Есть…
        - А почему сбежал? Денег не давали?
        - Не потому. Денег тоже не давали.
        - А хочешь, подкину денег? Бери, ты, вижу, малый хороший.- Кочегар вытащил из кармана и дал Сашке  бумажку.
        Сашка взял её и благодарно посмотрел на кочегара. Но когда рассмотрел то, что дал дядька, пискнул:
        - Эй, чё подсунул?
        В  руке он держал клок газеты. Дядька, двигая носом, похожим на клюв, захохотал. Захохотали и остальные. Сашка только поворачивал голову в стороны, откуда слышался смех. Кочегары, насмеявшись, отправились к лопатам, а Сашка долго стоял, склонив голову. Опомнившись, пошёл в комнатку, где кочегары переодевались. Там, на столе, лежали узелки с пайками. Хмыкнув, Сашка вытряхнул содержимое узелков в окно, а в них сунул, скомкав, тряпки. Убегая, он наткнулся в дверях на клювастого. Когда добежал до выхода, услышал крик:
        - Сучонок, без жратвы оставил!
        Сашка летел во тьме, спотыкаясь и падая. Юркнув под проволоку и отбежав, он свалился на леденящий тело щебень у дороги.

                18

        Сашкино сердце мечтало о переменах. А пока даже сны у него были тревожные. Может быть, поэтому его тянуло к двухэтажному дому, где по вечерам собиралась ребятня. Его душа здесь отдыхала. Мальчишки  качались на качелях, сделанных из брёвен. А Сашку качели к себе манили и потому, что возле них часто видел Галку. Но в этот вечер её не было. Качаться стало неинтересно, и Сашка захотел придумать что-то. В торец двухэтажного дома, в котором жила Галка, упиралась железная лестница. Она тянулась до дверцы чердака. Никто из детей не рисковал залезть по ней до конца. Такая мысль пришла, конечно, в Сашкину голову.
        - Кто долезет до верха?- крикнул он.
        Было бы предложено. Мальчишки по очереди стали пробовать одолеть неосвоенный маршрут, но лишь поднимались выше первого этажа. Дальше их охватывал страх.
        - Эх, вы!- усмехнулся Ерёмин.- Испугались      пустяка…
        Его слова услышала появившаяся Галка.
        - Залезешь?- улыбнулась она, щуря глаза.
        Сашка, молча, подошёл к лестнице и пополз. Миновав окна второго этажа, он перевёл дух. Мальчишки, закинув головы, замерли. С усмешкой глянув на них, Сашка полез ещё выше. Сбоку лестницы болтались два провода, они тянулись к дому.
        - Хватит, Саня, спускайся!- закричала Галка.
        Но он пополз. Ребята, качели с перекладиной показались ему маленькими. Потерялась Галка. Неужели ушла? Он, приставив ладонь ко лбу, стал  искать её глазами. Вдруг нога его соскользнула с металлической ступеньки, и, потеряв равновесие, он ухватился рукой за провод. Пальцы руки его сжали металл, он рванулся вверх, ноги его отделились от ступеньки, пальцы руки разжались, и он полетел вниз. Бедром ноги ударился о лестницу.
        - Ой, нога в яме!- заорал.
        Кто-то из ребят сообщил о случившемся Ксении. Взволнованная, она вышла на крыльцо, но, увидев кучку людей, а в их центре - сына, махнула рукой и сквозь зубы прошипела: «Сдохни, сучий сын!». И ушла в дом. Соседка Мария, женщина полная, с рябоватым лицом, услышав это, покачала головой и пошла к лестнице, у которой корчился мальчик. Кто-то уже вызвал скорую помощь. Тётя Мария, сев на чурку, прижала Сашкину голову к колену и гладила её. Вскоре подъехала машина с красным крестом. У качелей плакала девочка. Машина сдвинулась с места. Сильные боли в ноге заставляли Сашку стонать. Тётя в белом халате сидела рядом, успокаивая его.

        - Ксения!- обратилась к дочери Агафьи Кирилловна.- Надо проведать Саню, перелом – это ведь    очень страшно, большое горе пережил. Ну, что молчишь? Твоё дитя мается...
        - Отстань!- оборвала её дочь.- Всю кровь из меня высосал. И никакая холера не берёт!
        Агафья Кирилловна вздохнула и стала собираться в больницу.
        - Схожу, отнесу что-нибудь,- прошептала она Семёну.
        Семён махнул рукой, как бы показывая, что ему  нет дела ни до кого.
 
                19               

        Дед Семён жил обособленно. На происходящие события в доме махнул рукой, думая: « Беситесь, черти, а меня вы не трогайте». Его и не трогали, точней,  не замечали. Но Агафья Кирилловна пробовала жизнь свою как-то скрасить. И это удавалось ей, когда, отдыхая от кухонных дел, она сидела на лавке со старушками и рассказывала что-нибудь о своём прошлом. Особенно  подружилась она с бабулей, которая любила её слушать. Старуха всплёскивала руками, цокала языком и закатывала глаза, восклицая: «Ай-я-ай!». А Агафья Кирилловна усаживалась удобней на лавочку и обо всём, что не забыла, рассказывала.

        - Я в девках сельской была, - завела она как-то  рассказ, - но в город манило, спасу нет. Бывало, на базар приеду, глаза разбегаются, уезжать не хочется. Ой, Петровна, глаза не закатывай: страшно.
        – Не буду, Агафьюшка, не буду, говори!
        - Ну, так вот, с товарами мне приходилось город посещать. Раз, на масленицу, я кофтами вязаными с покойной матушкой торговала. И тут подошёл к нам барин, а с ним - барыня и сын их, Пётр Александрович, красивый юноша. Подошли они и уставились на меня, будто вещь я какая. По правде сказать, на лицо и фигуру была я завидной. Пётр Александрович зарделся, как девица. И что-то мамке своей тихо шепчет. И услышала я, что барин с матушкой моей дельце обговаривают – меня в слуги нанимают. Зашлось сердце у меня: хоть дома была голь несусветная, но отрываться боязно как-то было. Матушка же радёшенька. «Подфартило тебе, - сказала, пойти в работницы». И пошла я в прислуги с четырнадцати лет отроду.
        Дом барский стоял в центре Омска, на Любинском проспекте, один полквартала занимал. Прислуги много  держали. Я поначалу  кашеварила,  а когда стала горничной, зажила сама, как барыня. Двор, кухня и кладовка – всё в моих руках было.
        Барин страсть как охоту любил. Собак гончих тридцать штук держал. Зайдёт на кухню и скажет: «Агаша, смотри, чтоб мясо не разошлось, собак накорми».- «Не разойдётся!» - успокаивала я его. Уйдёт, а мы смеёмся. Так и прозвали его «собачьей душой». Мяса по несколько ведер закладывала варить, и не сбою, а высшего сорта. Только пока прислуга не наесться, о собаках речи не было. Прислуга мне за то была благодарна, и звали меня Агашенькой. За доброту я уважение у прислуги заслужила, а у бар за расторопность. Доверяли они мне ключи от комнат и кладовок, и никогда у них ничего не пропало. Зато и работала  - свободной минуты не было.   
        На четвёртом году службы начали денежки у меня  скапливаться. И я с этой жизнью уж свыклась, и ничего, вроде, мне и не нужно было. Да вот только стала зависеть от барчука Петра Александровича. Ума в нём было  много, а робости больше. Ни словом, ни делом он не обижал меня. Книги вслух мне читал, про царей  рассказывал, отчего-то был на них злой - и на них, и на господ, вплоть до отца своего,  нахлебниками называл.
        Я видела, что нравлюсь ему, хоть он это не сильно показывал, только время мне уделял. «Ну, посиди со мной, Агафьюшка, – просит,- расскажи что-нибудь, или, хочешь, книжку вслух тебе почитаю?». Вот и сижу, а самой  охота, чтоб положил он книгу, а меня обнял, молодая была, кипяток, прости, господь, душу мою грешную… Но он болезный был: то морозило его, то в жар бросало, лицо  беленькое, прямо, девичье. Ему бы девкой родиться. Маменька над ним тряслась, прихоти его все выполняла. А он меня  спрашивал: «Что тебе, Агафья, у маменьки взять? Хочешь это, хочешь то?». Но я: «Что вы, Пётр Александрович, как можно прислуге в шубке ходить, сапожки такие дорогие иметь?». Отговаривала, боялась. Да и уставала, набегаюсь днём, бывало, и смотреть ни на что уже не хотелось.
        А ещё Пётр Александрович кучеру прикажет запрячь рысаков. Меня посадит рядом и крикнет: «Ну-ка, Семён, по Любинскому!». И тогда куда усталость моя   девалась - чую, щёки горят огнём от ветра. А он всё бледненький, думает всё о чём-то. Только глаза загорятся, видно, сила закипит в груди. Но снова, куда что девалось - уже нет в глазах огня, одна скука. 
        Многим обязана я была ему, батюшке. И родители мои пожили в достатке. Часто мне трёхрублёвки совал, чтоб гостинец домой купила. Неловко было брать, а брала: шутка ль, три рубля – большие деньги!   
        А раз, помнится, случай вышел. - Агафья Кирилловна, задумавшись ненадолго, продолжила.- Отъехали один раз господа в гости, домой должны были вернуться не скоро. Мне было велено убраться в комнатах. Любила я ходить по залам  - хожу, и столько вижу! Быстро я перетёрла, перемыла всё. И  открыла один гардероб, а там платья навешаны, одно богаче другого, откуда всё бралось? Не удержалась я, и одно платье надела на себя; стою перед зеркалом, и такая я – барыня, да и только! Платье за платьем, прихорашиваюсь - двадцать годков дуре было. А одно голубое, как небо, и отливало блеском, словно на него снежинки белые наклеились! Одела я его, смотрюсь, не в силах от зеркала оторваться. Косу то заплету, то расплету.
        И вижу в зеркало: дверь открывается и входит  барыня, а с ней Петр Александрович. Обомлела я, язык  отнялся. «Ты зачем платье моё надела?» - спросила барыня, а голос, слышу, дрожащий. Стою, не смею в платье в ноги упасть. Говорю: « Простите, Наталья Кузьминична...» Слёзы ручьями. «Матушка! – подскакивает к ней Пётр Александрович.- Не ругай её, она в жизни не носила нарядов, нужно простить». Стал уговаривать мамашу, спаситель мой. «Мамочка,- говорит, - посмотри, как ей к лицу платье, подари его, ну, пожалуйста!». И целует мать в щёчку. «Иди, Агаша,- говорит барыня.- Жертвую тебе платье ради Петра Александровича». Я бах ей в ноги. «Как можно, - возмутилась барыня,-  на колени  в таком платье!».  Так и осталось у меня эта одёвка, и по сей день в сундуке лежит.- Старуха смолкла, погружённая в воспоминание.

                20

        Редко оставлял постель Рязанцев, измученный     болезнью. И чем сильнее болел, тем раздражительнее становился. Но теперь его раздражительность не передавалась Агафье Кирилловне, жалеющей мужа. Садясь у его изголовья, она пыталась облегчить мученья Семёна. Когда же он, обессилевший, засыпал кошмарным сном, её думки уходили в прошлое. В глубине души она понимала, что это вызвано предчувствием кончины Семёна. «Зачем приехали на мёртвую землю, - думала она, глядя на измученное лицо мужа. - На Большой земле было легче ему…». В ненужном переезде она ругала себя за то, что убедила Семёна поехать к внуку. Дома была она хозяйкой, даже в голодное время жизнь супругов облегчалась заботами о семье, там и хорошее и плохое домочадцы делили меж собой. Здесь, правда, не голодали, но такой душевный голод переносили от дочки, что хотелось пешком уйти обратно и успокоиться от её ругани, пусть ценою лишений.
        - Не вытяну больше, конец не за горами,- раздался слабый голос Семёна.- Береги себя, старуха.
        Это напутствие довело Агафью Кирилловну до слёз. Как ни жесток был муж к ней на протяжении всей  жизни, но ей было жаль его.
        - Подай на неё в суд, свой кусок иметь будешь. Не гни спину, отправляйся назад. Забери Сашку, больно  забит, береги его  - внучек же. Матери он не нужен, сама видишь. К Вовке она ещё так сяк, а Саня поперёк горла ей. Я своё пожил, конец не за горами, лишь появятся ручьи, и я с первыми водами от вас уйду.
        Как-то ночью его корёжило, он метался, стонал;  утром его отправили в больницу. Это случилось после того, как отвезли туда Сашку. Агафья Кирилловна, со вспухшими от бессонной ночи глазами, отправилась к мужу и зашла в хирургический корпус, к внучку. Ждала недолго. Худенькая медсестра ей помогла забраться на второй этаж. Малыш метался в жару, и ему было не до яблока, которое баба принесла. Он держал её за руку и стонал. А ей надо было уходить, так как уже наметился обход.

        Маленький, толстый доктор осматривал больных и давал медсёстрам распоряжения. Одна из них записывала в блокнот. После обхода Сашку по коридору унесли на процедуры. 
        С какого-то времени появилась в отделении тётя Груша, миловидная сестра хирургического отделения. Худенькая, стройная, она смущалась, входя в мужскую палату, где некоторые больные на неё пялились. А были и такие, кто хотел бы поболеть с ней на постели. Сашка злился на них, и хмуро смотрел, как они разливали по стаканам спрятанную водку.
        С трепетом ждал он дежурства её. Она - удивительно сильная - уносила его в процедурную комнату, несла, а он её держал за шею, прижимаясь щекой и шепча: «Миленькая тётя Грушенька…». Она усаживала его под лампу, сама садилась рядом и что-то ему рассказывала. Он чувствовал её доброту, которой  в жизни ему так не хватало.
        - Тётенька Грушенька,- шептал он, прижимаясь к её ладоням.
        - Терпи, Саша,- сказала она как-то.- Скоро приедет хирург Родионов, он тебя быстро вылечит.
        Сашка от многих слышал о враче Родионове. Ходили слухи, что он был заключённым, и что получил  десять лет лагерей, когда врачевал в Москве. 
        - Это правда, тётенька Грушенька,- спросил как-то Сашка,- что врач Родионов писателя Горького не вылечил?
        Тётя Груша внимательно посмотрела на любопытного и ответила:
        - Не слышала такое. А что он кремлёвским врачом  был, сам говорил.

        Родионова ждали со дня на день. Пролетело пару недель. Всё это время не приходили к Сашке его родственники. Лишь на днях принесли записку от мамочки, где она писала, что деду плохо.
        Подошло очередное воскресенье. Сашка его ждал с  нетерпением, потому что по воскресеньям вкуснее кормили, а к обеду давали стаканчик сливочного мороженного. В это же воскресенье должен был в больнице появиться Родионов. По такому случаю палаты были особенно прибраны.
        Начался обход в девять утра. Сашка с нетерпеньем глядел на дверь, желая скорее увидеть главврача, про которого говорили, что он бывает очень грубым, но здесь и во всём крае он самый лучший врач.
        Дверь отворилась, и на пороге появился Родионов. Высокие двери были его ниже. Сутулясь, он вошёл. Плечистый, худощавый. Вот он подошёл к Сашкиной койке.
        - Как дела, богатырь? Покажи ногу,- взглянув в карточку истории болезни, вопросил Родионов густым басом.
        Сашка, боясь разбередить ногу, прикрыл её одеялом.
        - Это что такое?- забасил врач, и откинул в сторону одеяло.
        Свита медперсонала стояла поодаль, все глядели   на главного врача.
        - Боже мой!- воскликнул Родионов.- Что вы из мальчика сделали? - Он смерил возмущённым взглядом врачей и рявкнул.- Смотрите же! - Он поднял ноги Сашкины, больную ногу держа за ступню.- Вместо лечения, сделали урода. Прекращаю обход. Больного  на операцию!
        Сашка понял не сразу, что произошло. Закусив губу, он вытаращил глазёнки от боли в ноге. Его отнесли в знакомую операционную. Наложив выше перелома металлическую пластину и затянув её, врачи обступили Сашку. Он услышал из разговора врачей, что в ноге его кость зашла за кость. Родионов подошёл к нему и прикоснулся ладонью к ноге.
        - Придётся нарушить сращивание и вытянуть, - сказал в сторону.
        Сашка глазами поискал усыпительный колпак, видя, как главврач засучил рукава халата, и пропищал:
        - Дяденька, усыпите, больно!   
         
        Придя в сознание, он осмотрелся. Те же белые стены, изученные им, кровати, тумбочки, дверь. Больная нога приподнята была выше спинки кровати. Она болела.

        Продолжились невесёлые больничные дни. С приездом главврача в больнице навели полнейший порядок: обходы были по часам, в палатах чистота, режим кормления соблюдался очень строго. Сашка боялся Родионова, но чувствовал к нему уважение. При обходе главврач садился на край его постели и бесцеремонно трогал ногу. А как-то посетили его мамочка с Вовкой. Бабушка же к нему приходила несколько раз.
        Он начал выздоравливать. Наконец главврач разрешил ему встать. Сашка испытал страх, но грозное лицо главврача не допускало никаких возражений. Более того, он, стоя у двери, поманил его пальцем. И Сашка пошёл. В лице его смешались страх и радость, затем осталась лишь радость, которая передалась больным. Даже строгое лицо Родионова стало мягче.