Клубный работник

 Каймаков не любил его - за напыщенность, частое перекрещивание, обращение к полузнакомым людям словом "брат" и линялую камуфлированную гимнастерку, в которой этот приходил на общественные мероприятия. На гимнастерке этого блестело множество медалей, но только никакими медалями они не были. Значки, на заказ сделанные.Этот никогда не служил в армии ( как и Каймаков ), но сейчас норовил встать в строй с настоящими спецами. Этот говорил, что он из ВДВ, а тельняшка у него была крапового, темно-вишнёвого цвета, такие только у спецназа внутренних войск были. Этот был клубным работником, окончил университет культуры. Сейчас не детским театром заведовал, а юнармейцами, в основном девчонками в красных беретах и кремовых бушлатах. Строил их на "равняйсь-смирно" по несколько раз, радовался. Сам в армии не служил. Впрочем, об этом уже говорилось. 9 мая клубный работник, он же патриот, пел и даже немного танцевал со своими юнармейцами военные песни. Потом сказал что то патриотическое. Тут занавес опустился и клубный работник-патриот стал отпускать забористые матерные тирады, причем показно и неумело, точно вчера их услышал, а сегодня произносит, чтобы никто не подумал будто он их раньше не знал. Девчонки-юнармейки никак не реагировали, привыкли. Клубный работник в камуфляже с медальками-значками продолжал материться и радоваться. Каймаков, видевший это дело, подумал - забредёт сюда иностранец, хорошо русский язык знающий, что он подумает? Каймаков думал, что клубный работник тупое быдло, мразь, нацепившая нигде не заслуженные награды. Что думали юнармейки было непонятно. Наверное, у них совсем о другом мысли были. Каймаков забыл бы об клубном уроде, но вечером того же дня, 9 мая, они оказались в одной компании. Этот переоделся, но продолжал матерится и хлестал водку круче всех остальных, включая Каймакова. А потом слово за слова - вышло вроде войны. Этот предложил Каймакову выйти - по мужски поговорить. Этот был намного выше, моложе и тяжелее Каймакова. Каймаков же, когда то занимавшийся боксом, был сейчас не в форме. Ему было 55, этому - 30.
- Давай по честному, шансы уровняем! - сказал этому Каймаков.
- Давай! - сперва не понял и потому согласился этот.
- Вот сейчас кинем монету и кому орёл тот себе ногу прострелит!
Такое в книжке какой то было. Хотя и по другому. Каймаков добавил этому, не нашедшемуся с быстрым ответом:
- Или голову...
Каймаков был пьян. Вполне мог в собственную голову пальнуть. Его никто не ждал - жена умерла четыре дня назад, родители двенадцать, в один год. А этого дома ждали и мама, и папа, и жена, и двое детишек.
- Так ногу или голову? - уточнил Каймаков.
Оружие имелось. На пьянке собрался бывалый люд.
- Ну... - поторопил Каймаков.
Вот сейчас взлетит вверх монетка, перевернётся в воздухе, упадёт на земь. И лишится кто то ноги или мозгов вместе с черепом. Каймаков был готов к такому, клубный работник нет. Он даже позабыл, что только что предлагал выйти драться один на один. А Каймаков не забыл.
- Или так выйдем? Без стволов? - произнёс Каймаков и в руках появилась длинная, белой сталью сверкающая отвертка.
Не девчонка-юнармейка была перед клубным, а тот, кто ненавидел ряженую тупую сволочь, нацепившего значки, командующего детьми и тут же матерящегося. Этот, хоть и был тупым, но шестым чувством понял - воткнет Каймаков ему отвёртку в глаз. Одной своей ненавистью задавит гада, одной своей правдой, отсутствием у себя всех этих значков и камуфляжей. Вытечет у этого глаз, а неслуживший Каймаков первый раз в первом бою свою победу одержит...
  Кончилось ничем. Вроде как - подурили и будет. Каймаков ушел с пьянки, этот остался. Каймакова уговаривали не уходить, его почему то бывалые любили... А этого хоть и не любили, но всё равно пили с ним и слушали-созерцали его пустоту... Как же - клубный работник и много значков!