Другой состав

 
Эта история, потрясшая в своё время весь Калининград, да что там Калининград — всю область, и даже не область, а любого человека из любой области, который, услыхав эту историю, переспросит: да ладно, правда, что ли? И, не поверив, начнёт искать в газетных подшивках, чтобы убедиться своими глазами. А найдя, перестаёт и этим своим глазам верить. Потому что поверить в такое, конечно же, сложно. Да и в газетах и по телеку, кстати, не особенно распространялись. И понятно почему. А меня, непосредственного участника события, обязали в местах, где люди дают такие обещания, молчать и никому ни-ни...
А то смотрите... Не ребёнок же, вы сами понимаете. Ну вот я молчал-молчал, а внутри меня все эти годы так и распирало — это ведь я там был и всё, так сказать, видел. И вот, не выдержав, я продлил свой просроченный загранпаспорт, продал через Авито накопленное барахлишко, уволился с последней работы, вздохнул счастливо и прощально и отбыл за границу. Здесь я никому ничего не обещал, так что смело, ну почти смело, расскажу обо всём. Кстати, на всякий случай: все люди, совпадения и прочее — это всё не так. Итак, здравствуйте, мы с вами знакомы, если вы читали ту первую мою книжку «Махаон».
А если не читали, то и слава богу, потому что от неё одни проблемы получились. А всё из-за того, что я дурак там только правду одну написал... Думал, так интереснее и жизненнее будет. Больше так делать, конечно, не буду. Поэтому всё, что написано здесь, чистое не враньё, совпадения — выдумка, и людей таких, включая автора, на свете нет и не было. Возможно и не будет. Ну а может, мы с вами ещё кое-где встречались. Если вы сами или ваши отпрыски бывали в школе, в той, где я работал. Меня там все знают как физрука. Так и говорят: вон наш физрук идёт.
Хотя на физрука я не очень-то и похож. Внешне. В смысле спортивный костюм с лампасами, свисток и недовольный голос — всё это есть. Даже есть общее, что объединяет всех физруков города, да чего там города — всей необъятной нашей. Но про это я потом расскажу. Сперва про вот эту новую книжку. Как известно многие известные писатели создавали свои произведения, сидя за решёткой. Сервантес, например, писал про Дон Кихота, сидя в тюрьме. Я, видимо, тоже стану популярным литератором, так как задумал и пишу свою книженцию сидя в полиции.
Пишу — в смысле в голове сочиняю... А где я буду дописывать эту главу, ещё неизвестно... Но давайте всё по порядку.
Глава 1. Горшок
Значит, история эта началась в школе города К. — в кабинете английского на третьем этаже. Почему в школе? Потому что все истории, как известно, начинаются со школы. В смысле — с детства. Началась она, как и положено всем историям, прямо с утра. Обычного утра школьного учителя, которое получилось не очень добрым. Во-первых, потому что-то утро было дня понедельника. А во-вторых, потому что я сегодня с утра этого понедельника нечаянно убил человека. И вот уже время далеко после обеда, а я сижу в отделении полиции, правда, пока не в камере, а на стуле в кабинете.
Сижу и жду следователя. Он вышел. И пишу в голове эти строчки. Чтобы как-то отвлечься. А ещё думаю — неужели это всё со мной сейчас по правде происходит. Полиция. Следователь. Решётки вон на окнах кабинета. А кабинет точь-в-точ как у наших завучей: так же стол завален бумагами, стулья такие же, разномастные, старые и просиженные... Стены в следах скотча от приклеенных приказов и календарь за прошлый год. Под столом гудит компьютер. А молодой мужчина-следователь, взяв с меня объяснения и показав, где расписаться, молча встал и вышел.
Вернее, сказал: посидите. Вежливый такой и на вы. Посидеть теперь, я так понимаю, точно придётся... Вопрос вот сколько. Куда он, кстати, пошёл? За конвоем, может, или как тут у них всё происходит. В фильмах-то показывают, как убийцу задерживают: его обычно неаккуратно укладывают лицом в пол, руки заламывают, наручники щёлкают, камера показывает красную испуганную физиономию преступника, а молодцеватый голос полицейского откуда-то сверху строго говорит: всё, что вы ни скажете, может быть использовано против вас в суде или что-то такое.
Если фильм заморский... Если дело у нас, то всё проще — просто мордой в пол, ну и ещё ногой в эту морду добавят, конечно. А я вот сижу на стуле рядом с окном. И мордуленция моя пока ещё в порядке и смотрит в окно. А за окном недосягаемая теперь свобода. Шум улицы, и я вон в стекле окна отражаюсь, и как будто со стороны вижу себя в этом кабинете. А через полчаса, наверное, буду сидеть в камере с серыми бетонными стенами и нарами. И с зеками. А у меня опыта в этих делах ну никакого. Знал бы так прислушивался в своё время к некоторым учащимся, запомнил бы мож что полезное. Как там говорят- Вечер в хату, или просто здрасте арестанты, нет уж лучше помолчать. А всё началось с дурацкой моей неусидчивости. Нет урока по расписанию — так и сиди спокойно в тренерской, заполняй элжур, мячи накачай, дел-то тысяча.
Нет, идиот пошёл шорохаться по коридорам школы. И естественно, сразу попался. На глаза. Кому-кому — коллегам, которые что-то таскали. Кто такой мужчина в школе? Правильно, мужчина — это грузчик. Он перетаскивает всё, что его попросят коллеги-учителя. И даже если не попросят, то не будешь ведь ты смотреть, как они перетаскивают из кабинета в кабинет что-то из мебели. Хошь не хошь, а если попался им на глаза в такой момент — иди помогай. В этот раз освобождали кабинет английского. Две учительницы пытались вынести тумбочку через дверь. Работа несложная, если не учитывать, что тумбочка была ровесницей учителей и, если бы не была обмотана скотчем, должна была развалиться лет ещё двадцать назад.
Но донести её надо было в полной сохранности. Общими усилиями, обняв как любимое дитя, мебель перенесли. Потом были цветы. У англичанки цветов было больше, чем в ботаническом саду. Она их охраняла, рассаживала и снабжала ростками все кабинеты. Любовь некоторых педагогов к чужим предметам, как, например, пристрастие англичанки к флоре и фауне, ещё надо изучать. Ботаничка у нас, к слову, была совсем равнодушна к любым языкам, кроме русского, на котором общалась без особых премудростей, но зато громко. И, кстати, любила петь...
Пела она себе под нос, вернее, напевала какие-то свои мотивы, и мы к этому давно привыкли. Так что многие учителя в школах занимают не свои кабинеты. Вот что объединяло всех почти педагогов в нашей школе, так это не очень большая любовь к детям. Но это было понятно почему. Хотя бы потому, что детей много, а всего, что много, мягко говоря, в переизбытке, любить невозможно. Когда их немножко, то пожалуйста... Милые наши крошки... какие вы милые, когда вас мало или совсем нет. Кабинет, куда переезжала англичанка, был уже заставлен сдвинутыми партами, шкафами и наваленными на них наглядными пособиями. Я посдвигал мебель в кучку и освободил проход к окнам.
Цветы заносили самые безотказные дети школы — третьеклассники, и на вопрос, куда ставить горшки, я им сказал: ставьте на подоконники. Похозяйничал идиот. Когда в очередной раз дверь открылась, то распахнутое окно в соответствии с законом физики закрылось. С размахом причём. И два горшка, стоявшие на подоконнике, не остановили движение большой створки школьного окна. Горшки, кувыркаясь, полетели вниз. Третий этаж. И в кого-то попали. Потому что звук такой был... Характерный. А потом крик. Убили... Это наша уборщица кричит, тётя Таня.
Она на улице листья подметала с утра. Она всегда, если что, кричит. Правда, вот что «убили» — это я впервые слышу. Не дыша выглянув вниз, я увидел мужскую фигуру на школьном асфальте с раскинутыми руками-ногами, а вокруг головы этой фигуры тёмное пятно от земли. Рядом зелёное от растений и круглое от жидкости... Видимо, вытекшей из головы. Фигура лежала как морская звезда, и мне почему-то проклятое воображение сразу фигуру куда-то дело, а контуры её очень чётко обрисовало мелом. Как на местах преступлений делают. Что сверху особенно гармонировало с нарисованными рядом детскими рисунками на школьном асфальте.
Ну а потом что, потом была скорая, был шум, крики, беготня. А я на слабых ногах, добравшись до первого этажа, объяснял директору и столпившимся коллегам, что поставил горшки с цветами, не подумав, на подоконник. То, что это дети по моей указке сделали, не стал даже объяснять. Ну и сквозняком окно закрылось... А мужчина этот несчастный проходил мимо... Хорошо, что ребёнка ещё не зашибло... Хотя что хорошего. Этот мужчина тоже ведь был когда-то ребёнком. Чёрт его дёрнул ходить тут прямо под окнами в этот вот момент.
Все коллеги тут прямо заголосили, что да, правильно, надо в конце концов оградить школьный двор от посторонних. Как будто это могло что-то теперь изменить. Директриса сумрачно качала головой, на меня старалась не смотреть, и на лице её было написано что-то вроде: этого я от него и ожидала... А потом сказала: всё равно придётся в полицию звонить. Человек-то погиб вроде. Скорая прямо быстро-быстро его увезла. И повернулась идти в кабинет, звонить, значит. Но полиция, правда, приехала ещё до звонка директора.
Видимо, со скорой сообщили сами. Прибыли они в количестве двух сотрудников в форме, неожиданно появившись в дверях школы. Коллеги, столпившиеся в кружочек и сочувственно выслушивавшие меня и друг друга, при виде полиции замолчали, сделали несколько шагов назад и, расступившись, оставили меня, понуро смотрящего в пол, в центре. В общем, обозначили преступника. Полицейские, быстро сориентировавшись, загрузили меня на глазах у всей школы в машину к себе. Я на прощанье оглянулся на родные стены... Десять лет как-никак тут провёл...
Теперь следующие десять в других стенах... А где хуже или лучше будет, кстати ещё вопрос. Отдых говорят это смена обстановки. Все окна трёх этажей были в детских лицах. Радостных особо я, правда, не увидел, но и не сильно расстроенные, их можно понять — процесс всё ж таки пошёл. Одного уводят. Из коллег, столпившихся во дворе, особо сочувствовала уборщица тётя Таня. Будь она неладна, если б не заорала, глядишь, и обошлось бы, может. Не заметил бы никто, ну лежит там что-то и лежит. Мало ли... Листьями бы быстро занесло — осень как-никак... Но вот я здесь. В полиции.
А тот несчастный в больнице или, скорей всего, на небесах. Тут мои мысли прервала дверь кабинета, которая распахнулась, и внутрь заглянула какая-то физиономия, пошарила глазами и, не найдя никого, скрылась обратно за дверью. Меня как будто не увидела. Нет, увидела, так как опять дверь открылась и физиономия посмотрела на меня. Как-то странно посмотрела. Такой взгляд я встречал только у врача-психиатра, когда справку на водительское приходишь получать или на медосмотре. Смотрит этот психиатр как бы не моргая и абсолютно без эмоций.
А ты сидишь и не знаешь, как с этим врачом себя вести. Улыбнуться, пошутить что-то, наверное, не стоит. Сидишь с серьёзным видом и молчишь. Ну так вот эта физиономия посмотрела, подумала и спросила всё-таки:
— Ковалёва нет?
Кто это Ковалёв, бог его знает, но здесь его сейчас точно нет. Я так и сказал:
— Нет.
Физиономия ещё раз меня оглядела, как бы говоря: ну если соврал, то я тебя запомню, и исчезла. Ковалёв — это, наверное, фамилия следователя. Он мне как-то представился в самом начале, но я после слов «буду вести ваше уголовное дело» перестал что-то запоминать ненадолго.
Как оглушило. О, вот и он. Зашёл и опять молча за стол уселся, вид озабоченный. Сказать ему или нет, что его спрашивали? Лучше помолчу. Тут этот Ковалёв, откашлявшись, поднял на меня глаза и немного торжественно сказал:
— Ну что, Александр Владимирович. Поздравляю. Покойник ваш убиенный крепкий оказался. Не умер, даже травмы нет. Сотрясение только. Горшок, слава богу, пластиковый, а не керамический. И не кровь это была, а вода грязная, с ржавчиной, наверное. И к вам он претензий не имеет. Даже попросил, чтобы мы отпустили человека. Ну, вас то есть.
Я с ним сейчас разговаривал по телефону. Так что вы свободны. Будьте, пожалуйста, внимательны в следующий раз. А то видите, как может повернуться. Ну и к пострадавшему, наверное, понимаете, что сходить надо. В больницу. Поблагодарить. А я сидел и слушал этот райский голос... Господи, есть ты всё-таки... Я не буду доживать свой век в тюрьме. Господи, беру все свои слова плохие обратно. Весь мир и жизнь, что ты сотворил второпях за неделю, получилась прекрасная. Меня пока всё устраивает. Я встал, попрощался с Ковалёвым и вышел на улицу. И только там вдохнул полной грудью.
Оглянулся на крыльцо полицейское — и чувство, что как будто освободился после длительного срока. Ноги сами быстро быстро понесли в сторону от отделения. Куда сейчас? В больницу к пострадавшему этому надо ведь. Тут, кстати, недалеко — пару остановок. А излишки адреналина с кортизолом поглощаются при интенсивной ходьбе. Видимо, это правда, так как я разогнался и чуть не проскочил поворот к БСМП. Пробравшись среди путаницы машин скорой помощи и навороченных джипов, видимо, медперсонала, я попал в приёмное отделение.
Через пару минут пребывания я понял, что здесь чего-то не хватает. Потом дошло — нужна большая вывеска сразу над входом, и там любым шрифтом крупно: здесь вам не рады. Чтоб сразу было понятно. Фамилию пострадавшего мужчины я не знал, и в регистратуре нервным девушкам мне пришлось рассказать всю эту историю с горшком цветочным и полицией, которая отпустила, ещё пришлось что-то соврать, что, мол, только сюда отпустили прощения просить. В общем, надавить на какие-то струнки жалобные получилось, и я был отправлен на третий этаж, палата номер 9. Поднявшись по лестнице и подивившись путанице коридоров и дверей, я заблудился — коридоры расходились лабиринтом, а спросить было не у кого.
Я остановился около большого вестибюля, где был лифт, и лифт звякнул, остановившись на моём этаже. Спрошу у приехавшего. Но спросить не получилось, так как приехавший был мёртв. Ей-богу, в лифте стояла каталка с накрытым синей простынёй трупом. И никого больше. Чё за дурдом. Тут дверь с лестницы этажа открылась, зашла санитарка и, зевнув, взяла эту каталку с синим покойником, повезла её по коридору. Я побыстрей пошёл в обратную сторону. Говорят, что встретить покойника — это к счастью. Ну его, такое счастье. Наконец догадался почитать вывески: так, травматология, стрелочка вперёд. И рисунок: человек на костылях. Стали попадаться и настоящие живые больные на костылях, показали, где палаты.
На всём этом этаже был жуткий запах. То ли гноя, то ли чего-то от больного когда-то отрезали и куда-то этот кусочек закатился... И если ароматерапия существует, то вылечиться здесь было невозможно. Палата номер 9 была огромная, в три окна и в три ряда кроватей. Над кроватями торчали перевязанные конечности. Где мой-то? Я негромко поздоровался и пошёл между рядами. Человек с перевязанной головой был только один. Лежал прямо посредине палаты, и на меня все с любопытством уставились. Человек спал. Тумбочка рядом с его кроватью была пустой.
Там сиротливо стоял белый пластмассовый стаканчик с водой, и всё. У других больных тумбочки ломились от яблок и бутылок с минералкой. Купить что-то я не додумался. Я постоял, всматриваясь в лицо. Мужчина лет непонятно сколько, как я, наверное. Весь верх головы перемотан, как у мумии, бинтами. Виден один глаз и толстоватый нос с горбинкой. В очках ходит, наверное. Интеллигент, короче. Будить было неудобно, да и незачем. Пусть отдыхает.
— Давно спит? — шёпотом спросил я его соседа, молодого парня с ногой в гипсе.
— Да как привезли, — весело и громко ответил он. — А ты родственник его? А то коридорная просила, как родня появится, чтобы к ней подошли.
— Нет, я не родственник, я тот, из-за кого он здесь... Я со школы. Учитель.
Парень с интересом уставился на меня:
— А он родитель ученика вашего, что ли? — перешёл он сразу на вы.
— Нет, он просто прохожий, несчастный случай. Вы ему скажите, пожалуйста, что я заходил. Проведать и извиниться. Я ещё приду.
Парень пожал плечами:
— Скажу, конечно.
И я с облегчением пробормотал спасибо и повернулся, чтобы удалиться. На прощание зачем-то кинул взгляд на спящего.
Спящий не спал, по крайней мере один глаз был открыт и смотрел с любопытством на меня. Я засмущался и поздоровался:
— Извините, я разбудил, наверное. Я тот самый учитель, из кабинета которого цветок упал на вас. Простите за это бога ради. Надеюсь, у вас ничего серьёзного?
Лежачий человек неожиданно резко сел и протянул мне руку.
— Евгений, — дружелюбно сказал он.
Крепкое рукопожатие показало энергию и темперамент.
— А вы там учителем?
— Да, — со вздохом ответил я.
Я почему-то в последнее время стал вздыхать, когда говорю про свою профессию.
— Наверное, физруком?
— Да, — ответил я растерянно. — А как вы догадались?
— А у вас свисток на груди висит.
Я схватился за грудь, и правда висит. Так к нему привыкаешь, что сколько раз позорился, домой с ним топал. Через магазины конечно.
Он улыбнулся.
— Дедукция. Раз свисток значит физрук. С головой у меня, как видите, всё в порядке, не переживайте. От вас-то полиция отстала? Я им звонил сегодня, несколько раз. Мне тут сказали, что вроде учителя арестовали со школы, вот я им и давай названивать. Причём тут учитель... Я же кстати видел детей в окне с цветами. Это вы из благородства на себя вину, наверное, взяли, да?
Он с любопытством уставился на меня. Я смутился ещё больше и залепетал что-то, что дети по моей указке цветы на подоконник ставили и это целиком моя вина.
Потом мы помолчали.
— Я, наверное, пойду, вам отдыхать надо. Я вас ещё проведаю, если вы не против. Сегодня извините, я с пустыми руками, как-то не успел. Что вам принести?
Евгений оживился:
— Если не сложно, принесите мне из моей машины телефон. Он в салоне остался, а ключи вот.
Он протянул мне брелок.
— Машина «Каддик», около вашей школы стоит. На стоянке.
Я с удовольствием согласился:
— Да, конечно, сейчас на автобус и через полчаса там буду, потом ещё полчаса — и здесь.
— Да вы на нём езжайте, — он удивился. — Зачем пешком ходить. Или вы не умеете?
В общем, через полчаса я был за рулём почти нового «Фольксваген Каддик», двухместного, с закрытым кузовом автомобильчика. Внутри был обычный беспорядок водителя, целый день живущего в машине. И остатки еды в пакете. И пустая бутылка, и фантики, и прочий мусор. Телефон Евгения был подключён к зарядке. Старый айфон. В кузове был сильный запах кормов для животных, лежали какие-то мешки. Запарковавшись, я опять поднялся с телефоном в руках. Евгений уже сидел на кроватке и зашнуровывал кроссовки.
— О, спасибо, — он взял телефон и, бегло просмотрев его, обратился ко мне: — Александр, а можно ещё одну услугу? Вы меня отсюда не могли бы отвезти? Мне край как надо сегодня дома быть, а они вот ни в какую не пускают. Но я всё равно уйду, а вот сам что-то побаиваюсь за руль пока садиться... Голова немного кружится. А я вас назад на такси отправлю, идёт?
— Конечно, конечно, — поспешил я согласиться.
Человек меня от тюрьмы, можно сказать, спас, и тут просто отвезти, такой пустяк. Потом всё-таки сказал ему: Евгений, но вам-то для здоровья, может, стоило понаблюдать тут пока?
— Может, и стоило, — вздохнул он. — Да у меня хозяйство большое, не оставишь, чтобы всё нормально было. Я пойду с врачом утрясу вопросы, а вы меня в машине тогда подождите.
Он пошёл по коридору, а я спустился вниз. Ехать нам пришлось почти по дороге через школу. Евгений жил где-то между Ладушкиным и заливом. По дороге он извинился и сказал, что по телефону нужно поговорить: все потеряли за полдня, и действительно не отрывался от трубки до самого конца дороги. Только показывал направление, куда ехать. Судя по разговорам, он был предпринимателем. Поставщиком кормов для животных.
Вот почему и запах в машине. Перед Ладушкиным мы свернули к заливу и, попрыгав по ухабистой дороге через поле, выехали к самой воде. Дорога шла по старой ещё немецкой брусчатке куда-то в лес и наконец упёрлась в ворота. Забор был сделан из сетки-рабицы, а калитка и ворота — из металлического профиля. За забором было видно какое-то строение, а за ним ещё одно. В воздухе раздавался собачий лай как минимум от десятка собачьих глоток.
— Заезжаем прямо внутрь, — он махнул рукой в сторону ворот, нажал на пультик, и ворота плавно поехали в сторону.
На звук подъехавшей машины из строения вышел какой-то типчик с морщинистым лицом. Типичный бродяга. Одет в грязную робу с рюкзаком каким-то. И в бейсболке с таким огромным козырьком, что всё лицо спрячешь. Евгений вышел из машины и сказал:
— Палыч, привет, как дела? Там корма в машине забери на склад. Приезжал днём кто, нет?
Палыч замотал головой, что-то промычал и, махнув рукой, медленно пошёл к задней двери «Каддика». Тут я увидел, что это не рюкзак у Палыча, а просто у человека горб. Ну что ж, бывает. Я вышел из машины и с любопытством огляделся. Территория фазенды, как назвал её Евгений, была немаленькой, располагалась на опушке небольшой рощи рядом с большим пустырём-полем.
Дальнего конца по линии забора даже не было видно. Вдоль секций забора росли в два ряда деревья, судя по всему яблони. Виднелись ограждения вольеров, крыши невысоких строений, что-то строящееся и бревенчатый сруб, видимо, бани, которая ещё и топилась, судя по дыму из трубы.
— Палыч, а ты чё баню затопил? — спросил Евгений. — Александр, — он обернулся ко мне, — вы баню уважаете? Мне-то нельзя сейчас вроде, а Палыч затопил по привычке. Я по понедельникам париться привык, так что не стесняйтесь, баня отличная, липовая.
И простыни одноразовые есть. Я замотал головой: спасибо большое, но что-то нет, перенервничал сегодня с этой историей. Так что спасибо, нет. Ну ладно, Евгений достал трубку и начал копаться в телефоне:
— Вам куда такси надо?
Тут я стал ему объяснять, что такси дорого будет, а тут наверняка есть остановка автобусная. Но Евгений даже слушать не захотел.
— Машина приедет через полчаса, — сообщил он. — Пойдёмте хозяйство моё посмотрите.
Хозяйство, как кратко рассказал мне сам хозяин, состояло из линии по производству кормов, открытых и закрытых вольеров и нескольких щитовых строений.
В общем, питомник для животных. Ну ещё баня с коптильней и небольшим мясным цехом. Рядом вагончик-рефрижератор. И строящееся помещёние для цеха. Сама линия стояла пока во временном строении. Да и сама была временной. Сам Евгений жил в небольшом трейлере на две комнатушки.
— Мне хватает, — улыбнулся он. — Я один, семьи нет, так что хоромы не нужны.
Собачий лай, что я услышал на въезде, скоро разъяснился. Третья часть территории фазенды была разделена на небольшие дворики-вольеры с загончиками. Во двориках гуляли разнокалиберные собакены. Именно гуляли, а не носились и не бросались на забор при виде людей.
Стандартных клеток я не увидел.
— Моё хозяйство, — вздохнул Евгений. — Ни поболеть, ни передохнуть с ними, — ворчливо добавил он. — Так вот кирпич на голову вместо горшка упадёт, и что с ними делать, не знаю... Буду с того света смотреть и переживать — короче, ни здесь, ни там покоя нету...
Тут он открыл калиточку, и собаки со всего дворика, штук пятнадцать, радостно побежали к нему. Он присел, и мохнатая туча облепила его. Хвосты у этой кучи были снаружи, а морды точно в центре, где и был Евгений.
— Ну хватит, хватит, — раздался голос из центра собачьего клубочка, и показалось довольное лицо Евгения.
Он выпрямился и с улыбкой повернулся ко мне:
— Вот, лучше всех таблеток. Так вот посюсюкаешься с ними, и вся хворь пройдёт. Вот голова уже и не болит вроде.
Тут раздался автомобильный сигнал.
— Такси, видимо, ваше приехало, — сказал Евгений. — Пройдёмте, провожу.
По дороге он шёл, отряхиваясь от собачьей шерсти и всё благодарил меня, что я его довёз, и вообще вёл себя так, как будто не от моих рук сегодня он пострадал, а как будто я ему невесть какую услугу сделал. Ещё раз сказав спасибо друг другу и потряхивая рукопожатием, Евгений, спохватившись, спросил:
— А у вас-то питомцы есть? Я сказал, что нет. И, увидев его изумлённый взгляд, добавил, что у сестры есть и собака, и кошки.
— Ну тогда корм наш попробуйте, дегустация, так сказать.
Я опять начал объяснять, что дома у меня корм пробовать было некому, но Евгений всё-таки сбегал и принёс пакет килограмма на два и всучил мне его.
— Найдёте кому, — сказал он. — Сестре отдадите. Ну, счастливо, заезжайте, если что.
Таксист по дороге, коверкая русские слова, сказал:
— Дядечка хороший, всех собак больных, брошенных принимает. Я сюда уже возил к нему. Зачем только это ему, непонятно. На шаурму, мож, откармливает, — таксист усмехнулся мне в зеркальце. — Собаку или кота сюда можно привезти, если некуда девать. И денег можно не платить, если не хочешь. Он сам всех кормит. И лечат здесь их. А ещё тут бомжи живут у него. Он им документы помогает восстанавливать, короче, добрый дядечка.
Дорога была долгая, начиналось время вечерних пробок, и я всё это время потратил, слушая версии таксиста, зачем кому-то нужны брошенные собаки, брошенные люди и размышлял о превратности судьбы: что было бы, если б школы были побогаче и завхоз закупила вместо пластиковых глиняные горшки для цветов. И какие интересные встречи с людьми случаются с помощью сквозняков и англичанок. Евгений мне этот очень показался симпатичным человеком. Добравшись до дома, я весь вечер красочно описывал свои злоключения в соцсетях и думаю, что горшки с цветами в этот вечер перекочевали с подоконников на более безопасные места во многих домах и квартирах.
Глава 2. Отпуск длиной в год
С самого утра, хоть понедельник остался позади, мои злоключения продолжились. Во-первых, в школе все были убеждены, что я уже побитый и в наколках изучаю тюремный жаргон. И, увидев меня утром в фойе школы, коллеги, естественно, подумали, что я таки сбежал и меня, видимо, придётся сейчас или ловить, или прятать. Короче, опять с этим физруком проблемы. Поэтому предложение директора отправить меня в длительный отпуск все в администрации школьной восприняли положительно. Отпуск такой, длиной в год, положен всем учителям, кто отработал без перерыва в школе десять лет.
Он, конечно, не оплачивался, и поэтому этой сомнительной привилегией редко кто пользовался. Директор, усадив меня напротив, вздохнула и сделав участливое выражение лица, сказала:
— Александр Владимирович, дорогой, мы вас, особенно я, очень ценим как учителя и человека. Но вы меня правильно поймите, мы вчера были убеждены, что мы вас как бы не скоро увидим, и нам пришлось оперативно договориться с заменой. Скажу вам по секрету — давно к нам просилась физрук-педагог, и я ей сообщила вчера, что вакансия открыта. И с департамента, — директор многозначительно задрала брови вверх, — тоже порекомендовали, так сказать, её взять.
Вам, Александр Владимирович, нужно передохнуть. Поверьте, со стороны виднее. Книжка ваша вас вымотала эмоционально. Невнимательность с горшками этими — это только начало, весь год учебный впереди. Я не могу так рисковать, и вообще — всё к лучшему случается. Отдохните. А через годик мы вас рады будем снова видеть.
В общем, я в начале недели остался без работы. Нельзя сказать, что я расстроился особо. Зарплаты моей физручьей хватало только на скромное существование не то чтобы с семьёй, но и даже на питомца какого-то вроде черепахи.
Времени свободного теперь хоть вагон. Квартира у меня своя, за коммуналку платить не скоро ещё. Кредитов, слава тебе богу, больших нет, зубья все на месте, детей по лавкам тоже не наблюдается — если вдуматься, я счастливый человек. Только без денег. Но деньги — дело наживное, тем более за годы работы в школе я привык быть без денег. Аванс и получка — те счастливые дни, когда пусть и на короткий срок, но какие-то финансы поселяются у тебя в кармане, и ты чувствуешь себя прямо миллионером. Но это два раза в месяц из тридцати дней.
Да и финансам моим, видимо, некомфортно в моих карманах, и они быстренько, махнув на прощание хвостиком, разбегаются по другим карманам, более для них приспособленным... Так что уже на следующее утро ты возвращаешься в привычный мир коллег-нищебродов, бюджетников и прочих недотёп, воображающих, что если ты ходишь на работу, то ты всё в жизни делаешь правильно. А то, что зарплаты хватает только на неделю, то это не ты виноват, а кто-то другой. И этот другой должен ведь когда-нибудь очухаться и начать тебя, прелесть такую, осыпать бриллиантами. Учителя вообще тяжело выгнать из школы.
Упирается тот учитель всеми своими силами, цепляется за парты и стулья, и выволочь его из кабинета нет ну никаких сил. Откуда-только здоровье в мерзавце появилось... Вроде всё сделано для того, чтобы здоровья этого не было от слова совсем, а желание убежать было похоже с желанием куда-нибудь быстро сдёрнуть у приговорённого к повешению прямо с эшафота. И зарплату ему не платят. И ест всякую гадость, и пить даже не пьёт. Радостей в жизни никаких. Вместо денег — так мелочь насыплют в ладошку, чтоб на размен было в автобусе рассчитаться.
И дома с тетрадями он или она каждый божий день. Отчёты горой, приветливая администрация, а дети и родители — особенный разговор. А он всё равно ходит и ходит в школу... До тех пор, пока его оттуда не выносят. Так что права директор — всё к лучшему. И я в возрасте, когда у других уже давно всё стабильно, отправился покорять жизненные высоты. Для покорения нужно составить резюме. И разместить его в интернете. Когда я десять лет назад поменял сферу деятельности и решил найти новую работу, меня тоже выручил интернет.
В вакансиях он, помнится, выдал, что требуется стрессоустойчивый физрук на полторы ставки. Все льготы согласно КЗоТу. Куда я попал тогда, я ещё не понимал, конечно. Сейчас поумнее и педобразование своё показывать не буду. Мне что-то попроще и поспокойнее. Претендовать на топ-должности я, конечно, не буду. Не возьмут, да и не моё это. Что я умею? Это я резюме начал заполнять — там вопрос про умения и навыки. И ещё про сильные стороны. Я исполнителен и терпелив. Обучаем и ответственен. Перечитал и сразу подумал, что умения ассоциировались в голове с каким-то тягловым животным, осликом Иа, которому найдут работу — крутить по кругу мельничный жернов.
В общем, резюме я нашёл готовое в интернете, что-то убрал, что-то добавил. С зарплатой вот вопрос — указать желаемую сумму. Те зарплаты, что крутились у меня в голове, мне казались больно наглыми. И я вместо цифр написал в словах — достойную. И отправил. Проверил, чтобы зарядки телефона хватило. Подготовил блокнот, ручку. И сел ждать звонка, вернее звонков. Как оказалось, сидеть так можно очень долго. На Авито соискатели работы довольно скоро убеждаются, что работу им никогда не найти. И опускают руки и носы.
И подумывают, чтобы пойти назад и броситься в ноги к прошлому руководству, от которого только вчера так эффектно получилось выйти высоко задрав голову и хлопнуть дверью. Два дня я отвечал исключительно на звонки колл-мошеников. Мне обещали супервыгодные предложения, припасённые заботливой рукой именно для меня. Нужно было только зарегистрироваться, пройти минимальное обучение и заплатить пустяковую сумму. Ещё были заманчивые предложения с космическими зарплатами за чисто номинальный труд по вахте, с удобным графиком, проживанием в счастье и комфорте с уютными соседями. Потом решил звонить сам.
Вначале, конечно, по друзьям-приятелям. Звонить знакомым по поводу работы всё равно что звонить и просить деньги в долг. И лучше этого не делать, так как знакомые почему-то абсолютно убеждены в твоей полной профнепригодности, и для тебя, говорят они, извини, старик, но пока ничего подходящего нет. Хотя не далее как на той неделе этот приятель жаловался, что с кадрами полный швах и найти хоть бомжа с улицы — и то счастье. Ну а пока надо поддерживать силы, решил я. Правильно распределить ресурсы. В первую голову остаток денег нужно потратить на самое необходимое.
Помнится, бабушка в начале 90-х скупала на каждую пенсию самое необходимое, как она говорила: спички, соль, мыло. Ещё бы керосину достать... И муки. Муку достать тогда получилось мешок. Этот мешок долго стоял на балконе. В нём быстро завелась какая-то гадость с крылышками и прижилась во всех квартирах подъезда. Поэтому я, помятуя о горьком опыте 90-х, решил закупиться не мукой, конечно, а мучными изделиями — макарошками. Я очень люблю рожки. И консервы. Тушёнку настоящую, как в детстве, купить, я давно уже знаю, невозможно.
И я решил набрать рыбных. Место, где это можно сделать, называется оптовый рынок. Цены там такие же, что и в обычных магазинах, но психология покупателя штука сложная... Его внутренний голос говорит, что нет, на базе выгоднее, и замолкает после этих слов. Что выгоднее на базе? Покупать что-то, знакомиться, провести выходные? Молчок. Я внутреннему голосу доверяю, и он меня любит... Он не посылает меня куда-то далеко, наоборот, он мне шепчет: полежи, отдохни... Оно само как-то придёт, что нужно. А если и отправляет в магазин, то в ближайший, куда люди ходят в тапочках и не накрасившись.
Я люблю такие маленькие магазины, с колокольчиком у входа, где покупателей знают в лицо, при встрече мило улыбаются и, протягивая какую-то банку вам к лицу, говорят: вот ваши любимые завезли. Ты без понятия, но радуешься, конечно, покупаешь это и дома, рассматривая незнакомый продукт, долго не решаешься его попробовать, а потом выбрасываешь эту гадость в ведро. Магазинчик рядом с моим домом располагался очень удобно — по прямой от подъезда до мусорных контейнеров. Сразу выполнялись два домашних дела, даже три — ты выгуливал свой организм, как и требует немолодой возраст вечерней прогулкой, потом выносил мусор и следующий подвиг — покупал продукты. Магазинчик был заставлен холодильными витринами и ларями с заморозкой.
Среди этого торгового оборудования затерялся небольшой прилавок с кассой и весами. Переступая через составленные прямо на полу ряды с бутылками воды, я добрался до продавца. В магазинах продавцов бывает два вида: нормальные или не очень. Наша относилась к нормальным, но иногда по чуду природы превращалась в не очень. Здравствуйте. Я стараюсь всегда говорить на вы и вежливо. Чтобы, не дай бог, не стать своим человеком. С соответствующими шуточками и разговорами с той стороны. Поэтому всегда на вы и интеллигентно: здравствуйте.
— А у вас пельмени есть?
Продавец, с именем на бейджике Марина, окинула меня равнодушным взглядом и спросила:
— С чем?
Я растерялся. Вареники, я знаю, с разной начинкой бывают, а вот про пельмени не слышал. Осторожно интересуюсь:
— А у вас с чем есть?
— Со сметаной, с майонезом, с маслом берут. Многие с водкой любят. Или с кетчупом. Пельмени с чем есть любите?
А, вот про что речь... Я люблю с уксусом, но он у меня есть. Только пельмешки нужны.
— Вот новослободские, ручной лепки, свинина-говядина. Пальцы оближете.
После такой рекламы не взять новослободские было невозможно. Повернувшись к выходу и не позабыв сказать до свидания, я упёрся взглядом в дверь а на ней прочитал бумажку-объявление: срочно требуется продавец. Оплата посменная. График гибкий. И сам не ожидая от себя, повернулся и спросил:
— Это сюда продавец нужен?
Клавдия Васильевна вместо ответа громко сказала продавцу куда-то в воздух, пристально смотря на меня:
— К вам пришли.
Я ни к какой Клавдии Васильевне не приходил, но логика продавца Марины была непробиваема. Клавдия Васильевна появилась откуда-то сзади и, улыбнувшись накрашенным лицом, спросила:
— Что вы хотели, молодой человек?
Не знаю почему, но меня звание «молодой человек», когда я далеко не молодой, совсем не бодрит. Я замешкался, и Марина, прямая душа, мне помогла:
— Работу мужчина ищет.
Осмотрев меня внимательно с ног до головы, Клавдия приглашающе поманила в сторону подсобки:
— Пройдёмте туда, там удобней.
Ну так всё равно уже, вздохнул я, пойду на всякий случай, хотя и в голове не было мысли о работе здесь. Кабинетик Клавдии Васильевны был похож размером на небольшой лифт или санузел, где вместо унитаза стул и стол. Второго стула не было, и я почувствовал себя двоечником, которого вызвали для разбирательства к завучу.
— Ну так кто вы по профессии? — с любопытством рассматривая снова меня с ног до головы, начала беседу Клавдия Васильевна.
— Я по профессии сейчас безработный, — решил отвечать без деталей. — В смысле ищу пока временную работу. Опыт продаж у меня имеется. Лет десять назад я работал продавцом в похожем заведении. Только специализированном — продавал спиртное.
— У нас всегда так, — поддакнула Клавдия. — В торговле, я имею в виду, все временно приходят и остаются навсегда.
Навсегда оставаться в этом магазине я не хотел.
— У вас написано, что выплаты посменно. А какая зарплата за смену?
— Две тысячи. Плюс процент от выручки сверх плана.
Две тысячи рублей стоило ровно 12 уроков в школе, то есть почти половина рабочей недели.
— Я согласен, — сказал я сразу. — Если вы на меня согласны, — добавочно пробормотал я и решил усилить впечатление. — Но сразу честно предупрежу: это не навсегда.
— Ну что ж, давайте про детали. Медкнижку надо завести. Стажировка минимум два дня. Да. Ещё забыла спросить: вредные привычки как у вас?
Я уточнил: спиртное и сигареты? Всё в меру. Но у заведующей спиртное и сигареты не входили в категорию вредного.
Она сказала:
— На работу проспать, прогулять, уйти среди рабочего дня — вот что я имею в виду. То, что вы не алкоголик, издалека видно.
— Спасибо за комплимент. Я не только не алкоголик, я ещё и очень ответственный человек — не опаздываю, не пропускаю, не прогуливаю. Вот так. А с медкнижкой у меня всё в порядке: в школе медосмотр обязателен каждый год — календарь прививок, анализы и заключение вот только-только прошло.
— Так вы со школы? А я-то думаю, где я вас видела. Вы физрук вроде, у моего племянника в 6 классе уроки ведёте.
— А что ж ушли?
— По многим причинам, — уклончиво ответил я.
— Ну значит, по рукам, — довольным голосом сказала заведующая. — Учителя у меня ещё не работали. Завтра с утра жду на стажировку. В 7: 30. Паспорт с пропиской от вас ещё. Договор на стажирование и материальную ответственность. От вас основное требование — высокая выручка, она складывается из многих вещёй: это общение с покупателями, выкладка товара, внешний вид магазина и продавца. Ну, я уверена, что вы справитесь, если уж с детьми поработали, то вам, наверное, ничего не страшно.
Она улыбнулась.
— Наверное, — согласился я.
— Мариночка, — повысила она голос, — познакомься, пожалуйста, с коллегой.
Мариночка как будто ждала за дверью: появилась моментально, как из ниоткуда. Этой её способностью появляться и исчезать за нереальные какие-то миллисекунды мне ещё предстояло многократно изумляться. Все втроём мы протиснулись к прилавкам, и я начал знакомиться, как сказала заведующая, с нашей атмосферой. Атмосфера была знакома вообще-то любому покупателю: пахло всем сразу — чем-то кондитерским, копчёным, немножко протухшим и очень сильно моющим средством.
Принюхавшись, я стал прислушиваться и привыкать к сугубо профессиональным словам: торговый зал, накладные, выкладка, товарное соседство и главное — это выручка. Хорошей выручки, как я понял, в торговле не бывает, есть плохая, очень плохая или вообще в минус. Ну а если всё ж таки наторговалось неплохо, то говорят: сегодня хоть что-то... Вообще происхождение понятно: от слова «вырученные» — деньги у покупателей за товар. Однако реалии мелкой розничной торговли подменяют слова не вырученной, а выпрошенной...
Можно ещё добавить: вымоленной, выклянченной, а раз за прилавком мужская особь, то и выбитой с покупателей денежки. Если продавец женщина, то она торгует улыбкой и прочими прелестями для мужского контингента. Если мужчина, то он должен обязательно улыбаться дамскому сегменту. И только потом в дело поднятия денежной массы включаются всякие заморские маркетинговые штучки типа цен, скидок, акций и прочей чуждой нашему рыночному уху. Договорились мы о стажировке так: я приду завтра с самого утра, чтобы научиться принимать ежедневный приём поставщиков по молочке, хлебника и овощника.
Они приезжают самые первые, выгружаются быстро, и всё это ежедневно, остальные поставщики приезжают по своим дням, по графику, и с ними всё проще. Возвращаясь после неожиданного собеседования домой, мне пришла в голову мысль, что покупатели, которые, конечно же, будут приходить, знают меня в лицо, так как школа, где я отработал с их отпрысками 10 лет, находится в этом же районе. И это как-то не очень. Будут здороваться или просто пялиться, а дети... Узнают и пойдут... Гурьбой. В этом я уверен. Ну и бог с ним.
Как говорится, не профессия красит человека. Плохо проспав всю ночь, я с утра стоял около входа в магазин, то есть ждал Марину-напарницу, и думал, что уйти смогу в любую секунду. Просто потом не заходить сюда за покупками, да и всё. Марины почему-то не было, зато лихо подъехала фирменная грузовая машина, и бодрый мужичок, выскочив из кабины, начал вытягивать пластмассовые ящики с кузова, в которых грудой были свалены пакеты с молоком, кефиром и прочим молочным богатством.
— Где Маринка эта, б... — пробурчал водитель. — Ты сменщик новый? Она вчера заявку делала, сказала, ты принимать, если что, будешь.
И под открытым небом, около задней двери магазина, я начал свой рабочий день. Расписавшись в накладной в виде закорючки и подивившись, что всё так просто, я стоял рядом с коробками и охранял их от голубей и кошек. Потом зазвонил телефон.
— Котик, — раздался незнакомый голос, — я опаздываю, набери код на двери 1243 и на входе сигнализацию, только наоборот... Буду. Вот от хлебника не была ещё?
— Нет, — ответил я, — молочник вот только уехал.
Так как замок на двери был как на подъездных домофонах, с кнопочками-цифрами.
Набрав 1243, дверь щёлкнула, и я стал затягивать коробки. И молочку внутрь. Потом потратил несколько минут на поиск выключателя света. Проследив фонариком по внешней проводке от потолочного светильника к выключателю, спрятавшемуся за висящим календарём на стене, я зажёг свет, и в дверях возник первый покупатель — мужчина в чёрной одежде. Первый покупатель мужик — значит, в торговле мне повезёт, подумал я. Только что он к чёрному входу подошёл-то? Я с вежливой улыбкой обратился к этому человеку, почему-то внимательно смотревшему на меня:
— Магазин ещё закрыт, а что вы хотели?
Вместо ответа человек сунул руку в карман, вытащил, как мне показалось, портмоне или ключницу и протянул её мне. Я не успел её рассмотреть внимательней, так как ключница затрещала и, ткнувшись мне в шею, ударила молнией. Следующий удар, но уже дубинкой, я получил по ноге, которая моментально согнулась или сломалась. В общем, я оказался лежащим на этих самых ящиках с молочкой, которые только что затащил вовнутрь. Когда ко мне вернулись слух и немного зрения, я увидел две пары берцев прямо перед моим лицом. Одна пара берцев говорила другой:
— Патруль едет, а Михалыч пусть вызов нам оформляет по срочной.
— Мы за три минуты добрались.
— Ребят, — прохрипел я снизу, — я не преступник, я продавец новый, я не успел набрать код сигнализации.
— Заткнись, — равнодушно сказали берцы. — Мне наплевать, кто ты. Нам вызов пришёл, мы отреагировали, дальше менты решают. А вот и они.
Послышался шум машины, хлопнули дверцы, и мужские голоса стали весело и дружелюбно разговаривать с берцами.
— Чё, подобрал код к двери опять? — спросили они у охранников.
— Наверное. Дверь целая. Говорит, я продавец новый. Каждый раз одно и то же говорят.
— Забирать сейчас будете или хозяев ждать?
— Не, сейчас заберу, у нас смена в восемь, ещё оформлять его. Да и следак приедет, а вы рапорт у своих оставите.
Меня подняли, пристегнули наручниками за спиной, погрузили в машину, и я опять поехал в полицейской машине, как и вчера днём. В реальность это опять не укладывалось. В отделении меня отвели в комнату, одна стена которой была выполнена из сплошной толстой решётки, а в другой стене расположились две железные трюмные двери с глазками и квадратными окошками.
Вдоль облезшей стены стояли железные скамейки. Пол был в плитках кафеля, как в моём подъезде хрущёвского дома. На скамейке лежал человек с бородой, в костюме и босиком. Человек то ли был без сознания, то ли спал. Пахло мочой, хлоркой, потом и ещё чем-то незнакомым, но вонючим. Перестав чему-то удивляться, я только возобновил попытки хоть кому-то объяснить, что я не тот человек, который должен здесь быть, как пытался делать это всю дорогу через решётчатое окно патрульным, вёзшим меня в отделение, и которые абсолютно равнодушно захлопнули дверцу прямо перед моим носом.
Наручники с меня сняли, дежурный в окошке спросил: этот по краже? Те ответили, что да, жди следователя. Ещё забыл сказать, что по телефону мне позвонить так и не дали. В машине этому помешали наручники за спиной. В отделении сотрудник, сразу проверивший все карманы и сложивший всё найденное — паспорт, медкнижку, СНИЛС, трудовую и телефон — в пакет, даже нимало не удивившись, что преступник идёт на дело с полным набором документов, толкнул меня в обезьянник и закрыл дверь. У меня сложилось впечатление, что в отделении все глухие или незнакомы с русским языком. Меня никто не слышал и не обращал внимания, как не замечают жужжащую под потолком муху.
— Послушайте, — я стоял около решётки и громко и требовательно пытался до кого-нибудь дозваться.
Мимо проходили люди в форме и без, обоих полов, разговаривали по телефонам или друг с другом, с виду совершенно обычные люди, но меня они не видели. Я стал тогда объяснять стеклянной стенке напротив, что это ошибка, что легко проверить, все документы на руках, первый день и так далее. Стенка услышала: в ней открылась дверца. Дежурный выглянул в окошко, покрутил головой и громко позвал:
— Михалыч, Михалыч, ты где, успокой пассажира, надоел нытьём.
И он кивнул в мою сторону.
Появился Михалыч. Это был человек в форме, с дубинкой и недобрым лицом. Я почувствовал недоброе и замолчал. Михалыч лениво подошёл к решётке, вытащил дубинку и показал на скамейку.
— Видишь, вон лежит? Тоже говорил, что невиноват. Ты если слово скажешь ещё — рядом ляжешь.
И ткнул меня через решётку дубинкой куда-то в бок. Я присел от боли и, всё поняв, замолчал. Следующий час я просидел на корточках в размышлениях. Книгу я, видимо, действительно допишу в тюрьме. Прям судьба. Время шло, и настал час обеда. Это было понятно по трём вещам: во-первых, к нам пришли какие-то тёмные личности с багажной тележкой, на которой стояли большие баки с крышками и поднос с нарезанным тёмным хлебом.
В двери камер, что выходили в нашу комнату-обезьянник, а это были именно камеры, одна мужская, другая женская, принесли обед. Раздача обеда происходила через окошко в двери. Суп и что-то ещё наливалось в жестяные миски и передавалось в руки с наколками в окошках. Как сам вид обеда, посуды и людей, раздающих этот обед, так и его запах отбивали всякое желание что-то есть, но вот с туалетом всё оказалось сложнее. Туалет был в камерах, как мне объяснил человек без ботинок. Кстати, забыл про него рассказать. Как помните, он лежал и не двигался, и злой Михалыч ещё привёл его в пример как избитого и обездвиженного недовольного.
Оказалось, что человека с бородой зовут Олег, он не преступник и, слава богу, не избитый, а обувь отдал на следственный эксперимент, чтоб сравнили, что там следы — это совсем не его следы. Что за следы и где они оставлены, он не рассказывал, а я, естественно, не спрашивал. Зато он объяснил, что двери с кормушками — это камеры, где сидят задержанные настоящие преступники, а мы с ним, получается, ненастоящие, так как сидим здесь, и это хорошо и плохо одновременно. Плохо — так как нас кормить и в туалет водить не будут. Я подумал, что неплохо, всё это сделаю и дома, и поинтересовался, как здесь быстро разбираются в невиновности. Олег сказал, что не переживай, быстро.
Следователь в обед приходит. Если только в распределитель не увезут, там две недели. А чтоб не увезли, надо вести себя тихо. Усвоив полученную информацию, я был самым тихим человеком в отделении, пока не захотел в туалет. Физиология штука предсказуемая, и хошь не хошь, а требует своё. Через «извините» и «позвольте» я пытался сквозь решётку объяснить проходившим мимо сотрудникам своё положение и наконец привлёк внимание одного молодого парня в форме и погонах с маленькой звёздочкой. Внимательно меня рассмотрев через клетку, как зверюшку в зоопарке, и тихо пообщавшись с дежурным, он подошёл к клетке и поманил меня к себе.
— Ты в туалет хочешь?
— Да, — подтвердил я.
— Пойдём, провожу.
Он открыл дверь, и мы пошли по коридору куда-то вперёд. Тут навстречу мне попался ещё один человек, который остановил нас и назвал меня по имени, и я узнал своего прежнего следователя Ковалёва.
— Александр Владимирович, а вы что здесь? — удивился он.
Я стал объяснять про забытый набранный код сигнализации, про свой первый и, видимо, последний рабочий день в магазине и про агрессивное задержание.
— А, так по краже это вас чоповцы задержали. А ты куда его? — спросил Ковалёв у доброго парня с одной звёздочкой на погонах, ведущего меня, как я думал, в туалет.
— На раскрытие хотел, у меня там готово всё.
— Нет, — Ковалёв помотал головой. — Не твой вариант, это учитель, вчера тут был, отпускаем.
В общем, второй грустно выдохнул, а я опять вдохнул воздух свободы, который был слаще первого. Документы мне вернули, и даже удивительно: запрятанную пятитысячную купюру в паспорте оставили на месте. На крыльце я столкнулся с завучем.
— Господи. Ирина Семёновна, вы-то тут что?
— Директор отправила, из-за вас приехать пришлось. Вы ж у нас ещё числитесь. Позвонили, сказали, по краже задержали человека с документами на учителя вашего — приедете опознать, он или нет.
Спасибо. Я, нервно смеясь, рассказал ей злоключения утра и, выслушав совет сходить в церковь, отправился домой. По дороге зашёл, конечно, в магазин. Маришка как ни в чём не бывало стояла за прилавком. Увидев меня, расцвела в улыбке и громко, обращаясь к кому-то вслух:
— А вы говорили, не вернётся.
На звук её довольного голоса появилась Клавдия Васильевна и, всплеснув руками:
— Ну слава богу, отпустили, заходи, заходи, рассказывай.
Я оказался в её мини-кабинете-клозете. Выслушав и посмеявшись, и похохотав, она сообщила, что я, кстати, должен магазину за работу чоповцев пять тысяч.
Так что три дня отработать мне придётся всё-таки. На что я замотал головой и, достав сохранённую последнюю купюру, протянул её заведующей.
— Оставь себе, — повертев купюрой, ответила она, — тем более это бумажка из банка приколов. А у нас тут не так всё и плохо. Вот куда ты пойдёшь, скажи, здесь всё плохое с тобой уже случилось... Теперь только хорошее впереди. Извини, что я на ты, но неприятности сближают, так сказать. А у меня неприятности: во-первых, пока Марины не было, а тебя увезли, магазин был открыт, и чоповцы, понятно, спиртное умыкнули тысяч на двадцать.
Потом полиция за работу неофициально бонус потребует. Чоповцам за вызов по договору отдельно платить надо. А всё из-за, прости, невнимательности. В торговле так — расслабляться нельзя.
— А Марина что ж, ваша совсем не виновна? — я даже разозлился немного. — Договорились, что первый день должна прийти, открыть, всё показать.
— Конечно, должна. Должна, да не обязана. Такую мелочь, как-товар принять и снять с охраны магазин, должен любой уметь. Ну ладно, Александр, боевое крещёние, считай, прошло. Иди работай, отрабатывай, зарабатывай, с тебя пять тысяч как-никак, и вообще сам увидишь: у нас такое не каждый день, тебе понравится.
Заведующая не обманула, такое не было каждый день. Рабочие часы состояли в приёме и раскладывании товара, так как магазинчик был маленький, складских помещёний не было, и он торговал, что называется, с колёс. Покупатели шли неравномерно, а наплывами. Как обычно, небольшая очередь собиралась в тот самый момент, когда привозили товар, и нервный экспедитор торопил тебя, так как у него ещё полрайона не объезжено. Марина — типичный представитель магазинного прилавка. Закрученно-зачёсанная и залепленная со всех сторон яркими заколками причёска, ниже яркий макияж, потом цветастый фартук с бейджиком, под ним огромный бюст, чуть ниже — вязаные носки и шлёпанцы. По характеру она оказалась весёлой лентяйкой, и пока я наводил порядок в магазине и рядом с ним, за полчаса успела рассказать-поведать всю свою жизнь с самого рождения и все тридцать три свои года со всеми ненужными подробностями.
Я невнимательно слушал истории Марины, принимал товар от поставщиков, обсчитывал накладные, писал ценники на вновь полученный товар, так как, со слов Марины, у меня почерк понятный, расставлял баночки-коробки по полкам и ещё успевал разбирать завалы перемешанного товара на полках и в холодильниках. В общем, почувствовал, как это ни странно, себя на своём месте. Всё спорилось и получалось. У меня это бывает не часто, особенно на новом месте. Больше всего я люблю, когда чисто. Или хотя бы не грязно. Раз уж мы продаём вещи, которые люди будут есть, то они должны лежать в чистых местах.
Марина хоть и имела под рукой постоянно мокрую тряпку, но была не очень чистоплотной хозяюшкой, а от тряпки этой я постарался побыстрей избавиться. Постепенно магазин стеллаж за стеллажом приобрёл более аккуратный вид. Расставленные по порядку коробки с новыми ценниками на протёртых полочках освежили вид магазина, что отметили и покупатели, и сама Клавдия Васильевна, похвалившая, правда, почему-то Мариночку, которой я освободил руки наконец-то. Подсчитанная к вечеру выручка была по шкале заведующей — ещё туда-сюда. В общем, день, начавшийся хлопотливо, закончился очень даже ничего. Придя домой, я собрал мысли в кучку и решил, что всё ж лучше, чем дома сидеть.
К тому же за один день с учётом потерянных пять тысяч в виде штрафа и подменённых в полиции я должен был потерять десять, но заведующая простила мне штраф, и за полдня работы я заработал ещё две. Плюс полный пакет продуктов, что мне заботливо они собрали в четыре руки, узнав, что я холостой. Разбирая пакет в холодильник, обнаружилось, что срок вот-вот на подходе, но не страшно. И вот я продавец. Всю неделю я вникал в тонкости профессии. Понял известное изречение Петра Первого про торговое дело заведомо дурное, и почему всех там сечь надо, ну и покупатели для меня тоже стали хоть и не родные, но понятные. Мужчина за прилавком смотрится как-то не очень.
Нет, если это прилавок с запчастями или прочими железками, то, конечно, там ему самое место. Но вот продуктовая палатка и я, 32-летний жлоб, на котором пахать и пахать надо, как сказала сегодня одна бабуля-покупатель. Хотя покупателями бабулек этих назвать сложно. Придёт старая и первые две-три минуты стоит и, рассматривая ценники, тихонько охает. Вид такой, что сейчас или упадёт, или заорёт: мол, люди добрые, помогите, грабят. Потом начинает издалека:
— Это что стоит? Не вижу.
Хотя всё старая прекрасно видит. Говорить ей цену надо громко и уверенно, иначе всё — кранты.
Она не уйдёт, пока из вас двоих кого-то не вынесут. А самые-самые любимые покупатели — это свои собратья, молодые мужички, зашедшие компанией перед гулянкой. Не торгуясь, так сказать, с шутками и в предвкушении приятного вечера, наберут в пакет водку, жрачку и уходят. А ты стоишь и смотришь им вслед с лёгкой завистью... Но их мало. Бывают они по вечерам, как правило, и ближе к выходным. Вечером ещё обязательно заглянут собачники. Те, гуляя с питомцем, тоже не против поднять себе настроение маленькой чекушечкой. На мне уже висел бейджик «Продавец Александр», то есть я, и некоторые владельцы собак, люди, как правило, добрые и с душой открытой, намекали мне, мол, нет ли, Александр, желания чуть-чуть, тут, далеко не отходя. Я, конечно, тоже был не прочь поднять себе настроение, только вот не то чтобы за прилавком нельзя, а завтра ещё ехать на машине, так что припасённая в отдельном холодильнике порция хорошего настроения в виде трёх тёмных бутылочек пива ждёт своего часа, когда настанет выходной.
Жизнь состоит, счастливая жизнь я имею в виду, из таких вот маленьких кусочков счастья. Пусть всё сложно и бесит, но если где-то в душе есть маленький кусочек хорошего, которое ждёт тебя, ты счастливый человек. Только не подумайте, что я алкоголик. Нет-нет. Но пиво люблю. И оно меня тоже. Это издалека видно. Я прекрасно понимаю страдания беременных. Наклониться развязать шнурок, быстро встать или легко пробежаться — это не про нас. Разродиться от этого можно было бы в спортзале, но как, если весь божий день торчишь здесь...
Звонок над дверью звякнул, и я, повернувшись к двери, смутился. На пороге стоял мой недавно убиенный и воскресший знакомый — изготовитель кормов и владелец фазенды собачьей Евгений. Увидев меня, он радостно взмахнул руками:
— Александр, вот уж не думал, а вы что теперь здесь, за прилавком?
— Да. Теперь вот осваиваю новую профессию, старая опасная какая-то, — пошутил я.
Мы поздоровались и даже пообнялись.
— Как здоровье? — вежливо поинтересовался я, кивая на натянутую на голову вязаную шапочку.
Евгений махнул рукой:
— Как на собаке заживает. Были бы мозги — встряхнуло б, а так всё ок.
— За рулём, правда, не очень. Водителя вот подыскиваю, да с зарплатой боюсь не потяну. У вас как получается?
Я пожал плечами:
— Пока вроде несложно, людей немного, работаем посменно два через два. Не хуже, чем в школе. Дети вот только как на экскурсию сюда ходят, разнюхали, что я здесь, и после уроков ритуал у них: зайти поздороваться, на меня поглазеть и купить что-то. Хозяйка только рада — всю кондитерку подобрали, говорит.
Женя рассмеялся, потом сказал:
— Да, дети, дети. А я как раз по делу к хозяйке вашей. С поставщиками она, наверное, работает, она решает? Или вам доверяет товар новый принимать?
— Это к ней, с товаром. А вы корм свой?
— Ну да, — Женя вздохнул. — Тяжело пристроить неизвестный бренд. Места у всех на вес золота. Да и ещё популярные бренды хитро так делают: заключают эксклюзивный договор на поставку со скидкой своего ассортимента, оборудование для выкладки товара дают. Но условие — чтобы чужих незнакомых кормов в магазине не было. Так вот и хожу по палаточкам мелким, ищу, мож, кто хоть на реализацию возьмёт. У меня корма животные едят очень хорошо, состав правильный. Но это ж нужно, чтобы животные попробовали. Вот такие дела, — со вздохом закончил он.
Я в ответ, конечно же, сказал: заноси, заноси свой корм, я договорюсь с хозяйкой, у нас тут собачников много, продадим. В общем, Евгений выгрузил мне невзрачные бумажные пакеты с сухим собачьим кормом, на котором был коричневый принт «Другой состав». Выглядели они бледновато, особенно в сравнении с яркими упаковками всяких там «Педигри» и прочих. С маркетингом у Евгения было худо. Цена, впрочем, была заманчива, и я, обсчитав накладную, написал новый ценник, который отличался от обычных кормов в такой же расфасовке на треть дешевле. Оставив реквизиты для договора и обменявшись телефонами, Евгений ещё попросил где-нибудь приклеить рекламный стикер своего питомника-фазенды.
На небольшом стикере указывалось, что питомник для животных будет рад принять для содержания, лечения и дрессировки всех без исключения питомцев. Вопрос с оплатой индивидуальный. Ещё сообщалось о лечении и реабилитации людей с различными болезнями с помощью животных — называется это анималотерапия.
Глава 3. Фазенда
На следующий выходной меня разбудил звонок с агентства по подбору персонала. Приятный женский голосок прощебетал, что они рассмотрели моё резюме и им требуется администратор в оздоровительный комплекс, находящийся в какой-то очень зелёной части какого-то санатория. Обязанности: работа с персоналом, общий контроль и прочее. Зарплата почему-то часовая. Попросив разрешения подумать, я набрал номер Евгения. Позвонить я ему решил ещё вчера — после его слов, что за рулём после сотрясения он ещё не очень, а водителя ему найти сложно, зарплаты не хватает на водителя-экспедитора.
Так что моя обязанность — предложить свои услуги. Два дня я от торговли свободен, хотя заведующая почему-то настойчиво вызнает, что я буду делать в выходные. Пришлось соврать что-то про личную жизнь, и она разочарованно отстала. Женя ответил сразу, не удивился и как будто ждал звонка. Он вообще-то так и сказал:
— Александр, вот только о вас почему-то подумал, и вы звоните.
— Это вы намекаете, что вспомни о дураке, он и появится? — пошутил я и сразу же приступил к делу. — Евгений, я по делу, вы водителя не нашли?
— Нет.
— Ну я предлагаю свою кандидатуру. Права, опыт, желание — всё есть. С деньгами договоримся. Но только два через два дня могу, пока с магазинчиком этим связан. Кстати, по кормам вашим мне тут в голову идеи пришли, если интересно, поделюсь.
— Ну так вы подумаете и звякните.
— А, сразу согласны? Отлично. Тогда завтра с утра я к вам как-то доберусь. Нет, забирать не надо, у меня своя есть. Ну вот и отлично, до завтра.
Я отключился и почему-то почувствовал хорошее настроение. Есть такие люди, про которых твой внутренний голос, обычно молчавший, вдруг соизволит сообщить, что этот человек тот, с которым стоит поддерживать общение.
В общем, следующее утро я опять прохаживался по фазенде, морщил нос от неприятного запаха, тянущегося, как оказалось, от мусорного полигона, что располагался неподалёку, и вникал в свои обязанности. Вместе с Палычем загрузить машину, взять пачку пустых договоров и накладных и тронуться в путь. Маршрут прокладывать самостоятельно. К вечеру всё это, кроме машины, я должен был обменять на деньги или подписанные договоры о сдаче продукции на реализацию. Потом получить зарплату, подготовить машину к следующей поездке и, собственно, всё.
Ну ещё бывает, надо перевезти собаку по адресу вместе с волонтёром к какому-нибудь больному человеку, который согласится на собакотерапию, как я стал её называть. Вещь эта, кстати, оказалась реально действующая. Я даже специально порылся вечером в интернете и узнал, что бог весть сколько веков назад больные укладывались спать вместе с собаками, и не только на севере, и что это помогало. В разных недугах. И вспомнил про свою племянницу, которую мой собственный французский бульдог вылечил от прыщей на лице буквально за пару недель, что был с ними в отпуске.
С волонтёрами, ребятами из медицинского факультета, я познакомился, конечно, не сразу. В основном там были девочки. Они участвовали в массе каких-то добросердечных программ, начиная с поиска пропавших людей и заканчивая помощью бездомным. Большие умницы девочки, Женя называл их «мои кровинушки». Кровинушек было не так много, и они часто сменялись, но основной костяк составляла, как они себя называли, бригада из трёх человек: казашки Марии, хоть настоящее её имя было что-то типа Мадина, рослой темноволосой девушки двадцати с небольшим лет, про которую, как она, смеясь, сама про себя говорила, давно махнули всеми руками родственники в надежде выдать замуж или пристроить к хорошей должности.
Приехав учиться на медсестру, она взяла академотпуск, когда потребовались волонтёрки на длительную командировку куда-то в Забайкалье, потом вернувшись и доучившись, она так и не рассталась с желанием чувствовать себя нужной людям, попавшим в беду, и была завсегдатаем всех волонтёрских кружков-движений. Вторая её бессменная подруга была Елена Степановна, фельдшер местного пункта, который не закрылся только благодаря её стараниям вопреки всем попыткам и приказам местного минздрава. И третьим членом бригады была Оксана, или, как её звали, Ксюха — боевая тридцатилетняя бывшая фельдшер со скорой, успевшая там что-то сотворить такое, что её пришлось уволить и оформить водителем скорой. Неприятность была связана как-то с её пристрастием к наркотикам, и, как сказано в Библии, не искушай: все наркосодержащие препараты в пределах Ксении взора отсутствовали.
Время от времени количество членов бригады возрастало и сужалось, но костяк из трёх подруг, а они были самыми настоящими подругами, что называется не разлей не то что вода, а что покрепче, и проверенные в разных острых житейских ситуациях неоднократно. Друг друга они полушутя-полусерьёзно называли сёстрами, и отношение друг к другу было на зависть многим реальным родственникам. С Евгением у них отношения сложились такие же, как и со всеми, с кем Евгений общался более нескольких часов. Дружеско-деловыми. Дружеско — это понятно, а вот про деловые стоит разъяснить.
Евгений был человеком дела — удачного или нет, выгодного или не очень, затянутого, перекрученного, бесперспективного, но дела. И он умудрялся в это дело втягивать абсолютно незаметно любого человека. Это было видно на примере такси. Нет на свете человека, которого можно чем-то удивить, кроме таксиста. Таксист с опытом — это не только опыт вождения автомобиля. Опытный таксист — это, как правило, опытный психолог. Так вот, этот опытный психолог незаметно для себя после стандартного вызова на адрес питомника оказывался связан обещанием как минимум распространения какой-то информации.
А то и доставки животных, каких-то наполнителей, обещанием познакомить, договориться или помочь по крайней мере решить какой-то вопрос, связанный со строительством, материалами, связями и ещё бог знает с чем. Энергия, доставшаяся Евгению от рождения, была неиссякаема.
Так постепенно у меня появилась вторая, почти параллельная жизнь: два дня — за прилавком, два — на фазенде. Магазин, городские маршруты, корм, договоры, собаки и Женькина неистощимая энергия сложились в график, к которому я сам незаметно привык.
Глава 4. Ночная смена
В общем, работать вместе с Женей было приятно. Люди интеллигентные, плюс к тому адекватные и с юмором, меня всегда притягивали. А он ко всем этим плюсам был ещё трудолюбив и совестлив. В общем, святой Евгений. Только крылья приделать.
Работал я два дня в магазине, два — на фазенде. И в общем-то не уставал. В школе, ей-богу, выматываешься больше. Корма, без лишней скромности, расходиться стали по городу довольно неплохо. Учитывая отсутствие рекламы, специального оборудования и прочих маркетинговых штучек. Корма просто ели собаки. Ели с аппетитом и просили ещё. Плюс цена и бесплатные пробные партии в новых точках.
Линию по производству Женька запускал не как раньше, раз в месяц, а минимум раз в неделю. Работали они с Палычем только по ночам, берегли электричество: ночной тариф в два раза дешевле. Но зато опять растеряли последних работяг, что ошивались на фазенде. Женька ездил искать помощников уже по деревням и нашёл каких-то забулдыг, которые будут приходить в чувство минимум неделю. Зачем они ему такие, мне не было понятно. Видимо, его жалость распространялась не только на собак. Благо условия на фазенде для таких людей и процедур как-то постепенно сложились. Туда входила обязательная баня, самодельный медпункт и, вот чудо, качественный самогон. Женька был против сухого закона. Всё нужно постепенно делать, говорил он. У них организм отравлен всяким пойлом, а спирт уже в обмене вещёств у них как родной. Так что самогон двойной прогонки, что своими руками изготовлял Женя в подсобке, где была баня, должен был помогать, что, в принципе, и происходило. Но, как говорится, всё в меру. Мера была стандартная: грамм по триста на человека. Ну и, конечно, жирная вкусная еда с собачьими витаминами, которые щедро добавлялись Женькой и в кормовую смесь, и в кашу-суп работникам.
Я же эти два дня мотался по городу, применяя все премудрости, приобретённые мной за годы работы в рознице, и, без стеснения сказать, увеличивал продажи.
Хорошо помню тот день, когда я впервые остался на фазенде с ночёвкой. Приехали мы с Женькой поздно, Палыч был опять в нирване. Работы было не просто много, а очень много, а рук не хватало. Вчерашний рабочий ушёл, как выражался Евгений, в никуда.
С собаками традиционно занимался он сам, и они его, конечно же, быстро не отпускали. Со стороны это выглядело забавно. Высокий грузный человек с довольным лицом сидит на маленькой скамеечке в вольере и неторопливо, как хозяин большой семьи, беседует с домочадцами. А вокруг него толпится эта куча домочадцев, размахивающих во все стороны пушистыми хвостами и торопливо, с повизгиванием, рассказывающих ему, как прошёл день. Он внимательно выслушивает, соглашается, спорит, хвалит или укоряет какую-нибудь мордуленцию.
Все, виляя хвостами, внимательно слушают Женьку. Походило это на планёрку или собрание в коллективе какого-то предприятия. Морды слушателей всегда повёрнуты к нему. Я никогда не видел, чтобы какая-нибудь собакена повернулась к Жене спиной. Только если наказана.
Наказания у него, кстати, для питомцев были. Выглядело это так. Женя подзывал провинившуюся собаку к себе и не очень громко распрашивал её, зачем она так сделала и не стыдно ли ей. Виновник всем видом показывал, что ему очень стыдно, что произошло всё случайно, что он никогда в жизни больше так не поступит и вообще кроме него там ещё были, между прочим, и другие собаки. Потом виновного Женя обычно отправлял в угол.
Не шучу, у них был в каждом вольере угол, согласно законам геометрии даже не один, а четыре, и тот, что подальше от выхода, использовался как в группе детского садика. Там иногда сидел спиной ко всем провинившийся пёс, который вёл себя ну точь-в-точь как вели себя вы в детстве, если вас тоже ставили томиться на полчасика в угол. Вы там ковыряли ногтем стенку, украдкой посматривали по сторонам. Скучали, а когда вам говорили: всё, выходи, — радостно убегали. Собаки вели себя точно так же.
Это в очередной раз подтверждало женькины рассуждения, что они, собаки, это просто дети с хвостами. Вольеров было три. Карантинный, основной и для дам. В каждом Женька мог просидеть, общаясь с питомцами, по часу. И было видно, что это и есть самые счастливые его часы в жизни. Я не мешал и уходил в цех.
Как обычно после работы Палыча, когда он уходил в свой запой-нирвану, корм был заготовлен доверху и сушился в камере. Пересохнуть ему было нельзя, и я рассыпал его по ёмкостям и начинал фасовать. Фасовочная линия — это то, чего не хватало, но купить её Жене, конечно же, было пока сложно.
Разделочный цех был идеально вымыт, что говорило о том, что Женька так же всю ночь трудился с Палычем. Но, в отличие от него, как бы ни уставал, в нирвану не сваливался, а вон спокойно общался с хвостатыми, до этого весь день промотавшись со мной. Уехать, бросить всё я, конечно же, не мог.
Наполнить пакет кормом, взвесить, запечатать и сложить в коробку занимало при самой большой сноровке у меня минуту на один трёхкилограммовый пакет. За полтора часа я подготовил двадцать пять коробок по четыре пакета и почувствовал, что рук не чую. Работа монотонная. Но я, кстати, такую люблю. Автоматически делая руками что надо, голова свободна, и думай о чём хочешь.
Я думал, что алкоголизация всё же действительно деградирует личность. Взять хоть этого вчерашнего, что ушёл перед самой работой. Неделю валял дурака, ел, спал, отдыхал, а как работа — так ушёл. И все они так, повспоминав, понял я. Поживут, в себя придут, откормятся, отмоются, а как работа — так пропадают. Совести, конечно, в этих людях нет. Во всём виноват алкоголь. Единственное, что Палыч пьёт только после большой работы. Так на всё надо передохнуть.
Оставалось корма ещё часов на шесть работы. Выйдя на улицу, Женьку в вольерах уже не застал. Покрутив головой, я наконец заметил светлое пятно его куртки за забором, далеко, где был сад, и отправился туда.
Уже вечерело, но свет на фазенде, в целях экономии тарифа, Женька включал только после двадцати часов. Если бы не этот ночной тариф, то счета за электроэнергию съедали бы львиную долю выручки цеха. Пила, огромная мясорубка, дробилка, сушилка, пресс, смеситель — всё работало от электричества, имело промышленные триста восемьдесят вольт и три фазы, и поэтому цех работал в основном по ночам. Заготавливалось обычно за ночь Женькой вместе с Палычем продукции на неделю работы. За неделю нужно было всё развезти по точкам, желательно найти новых реализаторов. Это по сбыту. А в производстве — найти подешевле мясных отходов, если закончилось зерно, то ещё его с мельницы. Привезти упаковку, нарезать коробки, провести ревизию оборудования.
Слава богу, что Палыч пил не больше двух дней. Через эти два необходимых ему дня он активно брался за работу, и так за цех с оборудованием можно было не переживать.
У Палыча были, что называется, золотые руки. И ещё можно добавить — железные, так как силища в этих руках была неимоверная. Появилась эта нечеловеческая сила в руках в больнице, где он должен был помереть после страшных травм, но почему-то выжил.
Правда, появился горб из-за переломанных дисков позвоночника и полное равнодушие к своему здоровью от самого Палыча. Было ему тогда всего тридцать лет, и, стоя у ворот больницы, он подсчитывал, сколько ему нужно времени, чтобы наконец-то покинуть этот свет. Прыгать откуда-то сверху или, наоборот, кидаться под что-то почему-то ему не хотелось. Он не боялся, просто уйти хотелось по-другому.
Самый приятный способ — это спиться. Но для этого надо много водки и где-то жить в таком состоянии. А самый простой, как он слышал ещё на зоне, способ такого существования возможен только на больших городских свалках. В среднем каждый обитатель свалки выпивает, как хвастались сокамерники, пожившие в таких местах, три-четыре бутылки водки в день. Водку им привозят машины, свозящие мусор на полигон, а они взамен собирают металл и прочее.
Пить там мы начинали, рассказывал ему один бродяга, сразу как проснулись. Водка вместо чая. Потом идём собирать. В обед ещё бутылку. А вечером, у кого как здоровье позволит, можно и пару выпить. Цирроз печени должен был наступить моментально, что и подтверждал рассказчик, говоривший, что дольше двух-трёх зим — на свалке годы исчисляются местными жителями не летами, а зимами — так вот, больше двух-трёх зим редко кто проживал. Кроме баб, конечно. Но женщины и пили поменьше, и живучи, известно, как кошки.
Короче, Палыч побрёл искать свалку. От свалки он почти моментально перешёл жить к Евгеньичу. Как он его называл. Как это произошло, он и сам не понял. Но помирать ему почему-то расхотелось. Не потому, что он почувствовал какой-то новый вкус к жизни или что-то такое, нет. Всё окружающее так же ему оставалось безразличным, как скучный фильм про стройку, на который их водили в армии. Жил он только потому, что рядом был Евгеньич.
Кем он стал для Палыча, назвать сложно. Отец, брат, друг, настоящий друг, которому ты, не таясь, как самому себе, можешь рассказать или открыть про себя всё. Что Палыч и сделал, поведав Евгеньичу свою судьбу, но не плачась, а просто как рассказ: дескать, и вот так в жизни бывает.
В детстве у Пашки был уже друг. Жили рядом, родители дружили, матери, если удавалось достать дефицитную одежду, которая рвалась на них моментально, то всегда два комплекта. Один Пашке, другой Борьке. Благо ростом своим невысоким и общей комплекцией они были одинаковые. Борька только рыжий был, а Пашка вообще любил стричься коротко. А кстати и тренер требовал. Нечего патлы отращивать, тут вам не музыкальная школа, а школа греко-римской борьбы.
Борька, кстати, ходил как раз в музыкалку. Играл на скрипке, как и все поколения его семьи. Но обзывать в школе очкариком или скрипачом Борьку никто не посмел бы, так как за спиной щуплых плеч Бориса всегда были широкие борцовские плечи его дружка.
Отучившись в одном классе до самого конца, им повезло и в армейку попасть вместе. Ну как повезло — служить они попали в танковую часть в Средней Азии. Тренер хотел организовать спортроту, но Пашка отказался. Служить решил вместе с другом, которому спортрота не светила, так как ничего тяжелее смычка от скрипки Борька в своей жизни не поднимал. Невысокий рост Паши, его мышцы и Борькины мозги определили их, как уже говорилось, в танковую часть. Пашка — водитель-механик на командирской машине, а Борька — радист на машине сопровождения.
Письма оттуда, которые писал Пашка своей невесте, шли как с другого континента. Невестой она, кстати, сама себя Пашке назвалась. Когда, прощаясь, стояли на перроне вокзала среди толпы новобранцев и их родственников, нежно прижимаясь к нему, она сказала: я теперь твоя невеста. Не переживай. Я тебя буду ждать всегда и хоть сколько. Пашка не переживал, он почему-то так и думал, что она дождётся. Девочку эту он любил так же, как и всё, с чем он соприкасался надолго.
И вообще, всё складывалось хорошо. Отслужив, он собирался продолжить борьбу, совмещая с учёбой в институте. А отслужить надо было, чтобы на руках был военный билет, без которого, как известно, в органы на работу не берут. Вот такие у него были планы. На предстоящие пять-двадцать лет жизни.
Служба началась.
Евгеньич не стал никак комментировать, а просто сказал, что если Палыч останется жить на фазенде, а не на свалке, то он будет ему очень рад. С тех пор на людей Палыч смотрел через призму взгляда Евгения. Если человек или ещё что-то были Жене по душе, то и душа Палыча радовалась. Ну а если нет, то понятно, что нет и обоим. Палыч стал его верным Санчо Пансой, экономкой, ключником, электриком, охранником и ещё сто профессий по списку.
Глава 5. Полигон
Продажи корма увеличивались буквально с каждым днём. Женька говорил, что это только благодаря мне, ну и, конечно, упавшему горшку и вселенной, которая направила его в то памятное утро поставить машину около школы, но это, конечно же, он преувеличивал. Да, корм, как говорится, пошёл. Но пошёл он благодаря, конечно, собакам. Хвостатые съедали, вернее слизывали или проглатывали его моментально, неважно, с какой горкой хозяин насыпал его в миску. Мои маркетинговые ухищрения вроде бесплатных пробных порций и бонусного десятого пакета продавцам никогда бы не дали бы того результата, если бы продукт был некачественным.
Приезжая по маршруту вместе с Женькой, мы с каждым разом почти в каждом магазинчике, палаточке, рыночном ряду, куда сдавали корм, слышали одно и то же. Продавщицы говорили недовольными голосами:
— Ребят, ещё вчера всё забрали, давайте в этот раз везите уже побольше. Чего нам жадничаете. Вашу жратву собачью так разгребают люди, что не поймёшь: или на запас, или, мож, сами едят.
Любого предпринимателя такой расклад только бы радовал, но у Женьки, кроме озабоченности, других эмоций я не наблюдал.
— Чем кормить своё стадо? — расстроенно спрашивал он меня, когда мы выходили с очередной точки, отгрузив в два раза больше обычного. — В первую очередь нужно своих накормить. Потом уже и деньги зарабатывать.
Его равнодушие к накоплению этих самых денег поражало. Всё просилось к тому, чтобы линия, пусть и по ночам, понятно, экономия тарифов, но не раз в неделю, а хотя бы два-три раза запускалась, и мы работали бы не с колёс, как говорится, а имели хоть какой-то складской остаток. Но Женя говорил, что не получится.
Во-первых, Палыч. Работали на линии они вдвоём, без Палыча там постоянно что-то ломалось, сбивалось или заедало. А потом по устоявшейся уже традиции Палыч пару дней был, как это у них называлось, в нирване. Благо самогон из дроблёнки и зерна, что Женька закупал по деревням для кормов, был в полном распоряжении Палыча. Предавался он этому своему развлечению тихонько, без шума, у себя в бытовочке, и на третий день выходил с обычным мрачным выражением, оглядывал всё кругом и принимался за привычную работу с обычным своим рвением.
К слову сказать, и все временные бродяги-рабочие, что находили приют на женькиной фазенде, тоже хоть и не соблюдали сухой закон, но ни одного скандала или драки около вагончиков, где они жили, я не видел. Да их и не было. Почему — кстати, загадка. Народ этот, как правило, имел не только расшатанную походку, посаженные внутренности, неловкие руки и пропитые мозги, но и полностью неустойчивую на любой мало-мальский раздражитель психику.
Убедился я в этом, как только впервые попал на свалку, которую бродяги, кто жил там давно, называли домом, а другие, пришедшие недавно, — полигоном. Пошли мы туда, не помню уж зачем, с Женькой. Немного сбоку от самой огромной насыпи мусора, по которому весь день ползали бульдозеры, сгребая и разравнивая всё, что вываливали мусорные грузовики, тоже с утра и до вечера подвозившие горы чёрных пакетов, расположились маленькие, сколоченные из разного мусора хижины, с косыми крышами, одним окошком, без крыльца и вообще других атрибутов человеческого жилья в виде украшений. Только стены, крыша, дверь и труба. Всё разного грязного цвета, кое-как прибито, примотано и еле-еле держалось на своём месте.
Внутри было как в восточном гареме: все стены и потолок в старых коврах и паласах. Только на полу лежали друг на друге остатки разнокалиберного линолеума. Обстановка в каждой хижине была похожа на соседнюю. Два-три топчана, сколоченных из досок и покрытых теми же коврами. Печь, сложенная из красного кирпича, и стол около окна. Потолок был очень низкий. Двери тоже, зайти можно было только поклонившись. В общем, всё же как и в очень старых крестьянских домах, если кто был в таких. Ну а что ж, законы экономии тепла и места работают во все времена одинаково. Освещения, кроме лампочек, подключаемых к автомобильным аккумуляторам, наваленным снаружи около стены хижины, не было. Воздух внутри был спёртый и такой густой, что казалось, он липнет к одежде и коже.
Жители этих домов время проводили на зависть свободно. Никакого режима: ни трудового, ни санитарного, ни вообще человеческого жизненного распорядка не было. Нет особой надобности сегодня ходить собирать металл и прочее, что они там собирали в мешки, значит, лежим дома. А там, как правило, они в пьяном угаре незло друг с другом ругались, иногда и дрались, видимо, так как лица у всех были всегда, кроме того что грязные, но и после того, как отмывались в бане на фазенде у Женьки, побитыми.
Банный день Женька им установил в воскресенье, когда и на полигоне был выходной, и жители свалки по очереди с утра приходили, сами всё растапливали и, помывшись и переодевшись во что-то более или менее чистое, выпив, если Палыч наливал, полушечку, уходили обратно. Оставались в вагончике, что был рядом с баней и выполнял функцию как бы медпункта, заболевшие. Женька или кто-то из волонтёров, если видели, что заболевшему на месте помочь нельзя, вызывали скорую. Бригады приезжали сюда регулярно, забирали с собой в больницу совсем уж кто на издыхании, и тот, как правило, обратно не возвращался. Ещё оставались некоторые, кого отбирал сам Палыч. Таким особенным полагалась повышенная доля самогона, место в вагончике после обязательной помывки в бане и минимальная работёнка в саду или вольере.
Средний срок жизни на свалке, как рассказал мне как-то Женька, у людей раза в три меньше, чем у животных. Кроме женщин. В этих хижинах жили несколько женщин. Работали по сортировке мусора они вместе со всеми, но были, конечно, на особом положении. Некоторые жили по парам, в виде семей, но слава богу, что без детей. Пили они так же, как и мужское население, но были всё-таки живучее и сильнее, чем мужчины.
Разговаривали мы с Женькой обычно по вечерам, когда нам приходилось фасовать корм по пакетам. Линия, как известно, у него была самодельная практически на пятьдесят процентов, и особого приспособления для расфасовки не было. Мы сидели на высоких барных стульях, которые он подобрал в каком-то магазине, переоборудовавшемся из кафе, и сидели друг напротив друга. Между нами был стол, застеленный транспортёрной резиной. Правда, импровизированный конвейер не передвигался, как, допустим, двигается такой же в супермаркетах на кассах. Так что всё передвигать на нашем столе мы должны были сами.
У нас были совки с удобными ручками и глубокой лопаткой. Довольно быстро ты привыкаешь набирать из огромной бочковатой ёмкости, что стоит рядом с тобой, ровно столько корма в совок, сколько надо высыпать в фасовочный пакет. Весы электронные, которые стояли под рукой, мы практически не использовали. После расфасовки ста пакетов ты сам уже как измерительный прибор.
Итак, руки заняты, а голова свободна, и однообразные движения: взял пакет, раскрыл, зачерпнул совком корм, высыпал, глазом примерил и досыпал ещё чуть-чуть. Всё, можно даже не перевешивать — ровно один килограмм. Такой однообразный труд, знает каждый психолог, мотивирует к спокойной, неспешной беседе.
— Женька, — говорю я ему, — мы с тобой такие болтуны.
— Конечно, — сразу соглашался он. — Ты ведь рассказывал, что дальнобоем немного поездил, а любой водитель знает, что дорога в два раза короче, если есть говорливый попутчик. И наша с тобой работа, Александр, движется в два раза быстрее и легче. Мне, — начинает вспоминать он, — было самое сложное вот так, один на один со своими мыслями сидеть тут и что-то такое делать. Слава богу, что появился ты. Я готов, если вдруг ты, не дай бог, куда-то денешься, каждый день шляться под школьными окнами, чтобы повторилась история с горшками, лишь бы было потом вот так с кем поговорить.
Говорить с Женькой было интересно. Больше всего меня удивляла его контрастность в познаниях, так сказать, окружающего мира. Диалоги с ним мне напоминали диалог из известного фильма про Шерлока Холмса и доктора Ватсона, где доктор поражается отсутствию элементарных знаний у Шерлока Холмса, который, несмотря на свой гениальный ум, не знал, что Земля вращается вокруг Солнца. Женька был похож на Шерлока Холмса в этом. Допустим, про собак он знал всё. Но знал всё именно то, чего не знают многие собачники, а именно — психологию стайного поведения собак.
Голос у него был громкий, речь внятная, и слушать его было приятно. Вспоминается, как он громким увлечённым голосом мне говорил:
— Понимаешь, считается, что интеллект у собак равен трёхгодичным детям. Ну то есть, грубо говоря, какой-нибудь группе детского садика. Вот у меня к тебе вопрос, Александр: ты проработал в школе много лет, чувствуешь ли ты разницу между детьми и взрослыми, пообщавшись с ними?
И тут опять наступало ощущение, когда я понимал, что мы находимся с ним на одной волне в мыслях или наблюдениях. Женька, оказывается, в своё время тоже недолго отработал в школе. Не так долго, как я, но старательно, ответственно, как и всё, что он делал. И то, что подметил он, естественно, также подмечал я.
Придя в школу, вначале умиляешься этим маленьким человечкам, так похожим на взрослых. Но это, конечно же, совсем не взрослые, это дети, и к ним надо относиться со скидкой, потому что дети много чего не понимают. Пройдёт время, кстати совсем небольшое, ну допустим год, и разница между детьми и взрослыми стирается полностью. Ты воспринимаешь их как взрослых, просто невысокого роста. Ну ещё, наверное, как взрослых, которым не хватает жизненного опыта. А всё остальное — это полноценные взрослые люди. Кого-то ты уважаешь, кого-то даже побаиваешься, кто-то, жизнь есть жизнь, тебе не очень приятен, и это нормально.
— Так вот, — говорит Женька, — в детском садике, в любой группе, всё обстоит примерно точно так же. Любая воспитательница детского садика через какое-то время не чувствует большую разницу, общаясь с детским коллективом или взрослым. Вернее, с детским коллективом общаться приятнее. Мне вот, например, — говорил Женька, — проще общаться с животными. Как-то так с детства получилось. Мне животные как-то понятнее и человечней, что ли... Оттого к ним больше жалости, чем к людям. Из тех, например, которые на свалке живут. Мы ведь им помогаем, ей-богу, как бывает: отмыть, подлечить, откормить, одеть. Девчонки-волонтёры документы сделать могут, и работу, и жильё где-то находили им. Привозили назад к родственникам уже не пропойцу, а вроде с виду нормального человека. Полгода, год максимум — они опять возвращаются на свалку. Там живут год-два, и всё, в мир иной. Сюда ко мне приходят, — взволнованно говорил Женька, — помыться, переоденутся, немножко в себя придут, но работать не хотят. Даже на свалке. Поэтому у меня в вагончике поспят, поживут, неделя — их нету. Я уже к этому привык. Поэтому мне кажется, животные, они даже, можно сказать, более человечные.
Вот такие беседы, как правило, у нас с ним заводились при расфасовке собачьего корма. Хотя говорить с ним можно было о чём угодно. Из гостей, посещавших Женькину фазенду, кроме девочек-волонтёров, врача-ветеринара, осматривавшего собак и людей, как минимум раз в неделю приезжал на рабочей «Ниве» местный уполномоченный.
Звания я его не знаю, но человек он был приличный. К Женьке, как и все, относился с уважением. Зотовым звали этого знакомого Жени из местного полицейского отдела. С ним Евгений время от времени пересекался по делам, то по пропавшим бездомным, то по восстановлению документа или выдаче справки и прочим всяким бумажным делам, которые без полиции решить было невозможно.
На следующий день днём на фазенду Зотов как раз и приехал. Он, как всегда, был в весёлом, но озабоченно-деловом настроении. Стоял, облокотившись на забор вольера и смотря, как Женька с девчонками-волонтёрами убирает за собаками, сказал:
— Евгений, как хочешь не хочешь, но мне нужно статистику поддерживать. У нас огромная нехватка бродяг. Пропадают буквально десятками. Покопайся в своих запасах, может быть в будке какой найдёшь где-нибудь, — пошутил он.
— В смысле пропадают? — спросил я.
— Да непонятно. У них же ни документов, ни дома нету, а каждый месяц в розыск несколько человек из тех самых бродяг попадают. В список. Это тех, которых начинают искать родственники или по наследственным делам, или ещё как-то. В общем, странно. Куда им деваться? Кругом границы, и уехать вроде бы некуда. У нас уже были мысли, что, может быть, их как рабов какой-то фермер содержит. Так у нас и плантаций таких нет. Может быть, в Литве или Польше или ещё где-то. Но нет, границу пересечь они бы не смогли. В общем, ищем пока. Сейчас в списке пока несколько десятков набралось. Но у меня предчувствие нехорошее, что их ещё больше. Просто спохватиться некому.
Зотов уехал, договорившись о том, что все новенькие бродяги, которые будут появляться у него на фазенде, даже если без документов, пусть Женя фотографирует и переписывает все данные, которые они про себя помнят, и сразу отправляет ему, в смысле Зотову, на телефон. Женя, конечно, согласился.
В тот же вечер Женя вместе с Палычем готовились подключить линию. Я как раз остался на фазенде с ночёвкой. Ночевал я в Женькином трейлере. Там было два спальных места, и, естественно, я говорил:
— Жень, давай я помогу.
Но Женя напрочь отказался.
— У нас, — говорит, — сегодня есть помощники. Отдыхай, а то домой отправлю.
В вагончике как раз тогда жило двое бродяг. Жили вторую неделю, девчата вроде как делали им запрос на документы. Днём они выходили, как будто бы ковырялись на стройке, но на самом деле ничего не делали, только прятались от Палыча. Видно было, что люди к труду уже совсем не приспособлены. Вечером они ходили на свалку, там доставали спиртное и возвращались. Ночью в вагончике сидели, пили. Женя с Палычем как-то на это реагировали удивительно спокойно.
— Ну вот эти двое, — сказал Женя, — нам как раз ночью помогут. Ты в трейлер спать иди, будет очень удобно. Завтра с утра лучше поможешь с готовым кормом.
И я послушно пошёл в трейлер. Место, кстати, для сна действительно удобное. Я вообще люблю спать в маленьких помещёниях. Как в детстве под одеялом.
На следующее утро, проснувшись, умывшись, я отправился прямиком в цех. Как всегда, всё было чисто вымыто и убрано. Корм уже с новой партии стоял на просушке в сушильной камере. Палыч тоже был уже у себя, в своей каморке. Готовился к уходу в нирвану. Один Женя, как заведённый, носил коробки в машину.
— С добрым утром, — весело сказал он мне. — Как спалось?
— Спасибо, отлично, — ответил я. — А вам как работалось-то?
— Тоже отлично. Ты знаешь, я всё-таки люблю по ночам работать. Мне почему-то это придаёт силы, — начал рассказывать Женя, сделав перерыв и облокотившись на ящики. — Палыч вот вроде железный человек, а устаёт, ему потом пару дней надо в себя приходить, как он говорит, а мне наоборот, откуда-то энергия берётся. Он похлопал руками по бокам и опять взялся за ящики.
Я помог ему грузить машину, потом мы пошли в трейлер, приготовили завтрак в виде яичницы с беконом и, заварив кофе, уселись с сигаретами около трейлера. Надо было посидеть, поговорить и распланировать день. Сейчас, говорил бодрым голосом Женя, развезём по точкам готовую продукцию, потом вернёмся, достанем из сушилки новый корм и начнём фасовать. Его действительно ночная работа заряжала свежими силами. Новым кормом были заполнены обе камеры, то есть килограммов шестьсот, так что работы было на весь вечер и на кусок ночи. А эти двое бродяг, напомнил я Жене, может, пусть начнут корм фасовать. Работа монотонная, но несложная. Женя замотал головой. Они уже давно далеко. Ушли, как и другие. Я же тебе рассказывал. Как намечается работа, так они дают дёру.
Перед отъездом Женя вышел за забор, туда, где у него были высажены деревья. Долго что-то там возился. Мне надоело сидеть в машине, и я пошёл к нему. Я, кстати, так здесь толком и не был ещё. Застал его за каким-то странным делом. Женя сидел на корточках около небольшой земляной лунки и поливал из лейки саженец высотой примерно сантиметров двадцать. На саженце была прикреплена хомутиком пластиковая табличка. Рядом, буквально в полуметре, находилась ещё такая же лунка с таким же саженцем и тоже с такой же табличкой.
— А что на табличках? — спросил я Женю.
— Да как обычно, пишем название дерева, когда было посажено, все данные о растении, чтобы знать всё-таки, в нашем влажном климате какие сорта хорошо приживаются. Вот это, допустим, китайская пихта. Растёт довольно-таки быстро, очень красивое дерево. Так, ну всё, я закончил, — он встал, отряхивая руки. — Поехали.
— Да, поехали.
И мы пошли. Я первый раз шёл, можно сказать, по аллейке, посаженной Женей, и удивлялся, почему я раньше не замечал, как всё ухоженно, как много новых деревьев появилось здесь. В основном это были молодые саженцы, разных сортов, но некоторые были высотой уже и метр, и полтора.
Женя провёл рукой вокруг и сказал:
— Всё это я посадил чуть больше чем за год. Больше двухсот деревьев. Скоро здесь будет красивейший сад. Пусть не фруктовый. Но знаешь... — он остановился и усмехнулся. — Это будет, я думаю, самый крутой сад во всей округе.
— Потому что деревья разные? — спросил я.
— Да, вот именно, потому что деревья разные.
Будущий сад представлял из себя несколько дорожек, посыпанных мелким щебнем. Саженцы, это было сразу видно, были окружены заботой и умелыми руками. Возле самого входа стоял странный высокий агрегат. Это был бур, каким любители зимней рыбалки выковыривают свои лунки. Только этот бур был в два, а то и больше, раза побольше обычного. Внизу у него была платформа с колёсиками для того, чтобы перевозить с места на место. Я подумал, что такой штукой делают отверстия для строительных свай.
Женя остановился:
— Видишь, какое ноу-хау Палыч сварганил. Раньше для тела собаки, чтобы закопать, по санитарным нормам надо было копать и копать. А сейчас пробурил шахту буквально пять минут — и всё. А сверху ещё и деревце посадил.
Внизу, на конце бура, была свежая земля.
— Так вы что, собак, что умерли из питомника, здесь закапываете?
— Да, — ответил Женя. — Это вот такое печальное по-своему место. Но собачки, видишь, превращаются в новую жизнь.
И он окинул руками вокруг себя.
— Так это под каждым деревом, что ли, собака зарыта? Столько собак погибло?
Я был поражён и как-то неприятно удивлён.
— Да нет, конечно, не под всяким, — возразил Женька. — Последний раз ту, что от чумки усыпили на той неделе. Ну что, поехали?
Потом был наш обычный маршрут. Мы довольно быстро разгрузили машину, и Женя отвёз меня в магазин, где я работал. На следующий день была моя смена. Я хотел договориться со сменщицей Маришкой, чтобы она меня опять подменила на завтра, а я бы потом поработал за неё. Сегодня я опять хотел остаться на фазенде и помочь уже дорасфасовать этот корм. А ещё хотелось дать отдохнуть Женьке. Вторые сутки человек не спит. И не будет, я знаю, начнёт расфасовывать. А ему ещё по деревням надо же, наверное, ездить. Он рассказывал, что всё закупает в основном по посёлкам, где скотину закололи, отходы берёт, с мельницы дроблёнку, на птицефабрику за каким-то шротом. Потом ещё витамины куда-то далеко ехать забирать надо. Где-то ему в каком-то колхозе бывшем сохранили животноводческий центр и лабораторию даже по кормам. Там он и снабжался тоже.
В магазине всё было по-прежнему. Моя Маришка привыкла, что мою и убираю в магазине только я. Она эти два дня, как она говорила, не присела ну ни разу: наводила порядок, ещё и в документах. Порядок в документах означал, что окончательно перепутала все накладные, и помимо уборки мне ещё приходилось всю свою смену действительно разбирать все документы.
Но зато Маришка, договорчивая от природы хоть на что, чтобы подменить, например, всегда без проблем. Пока я рылся в папках с накладными, она, как всегда смеясь, рассказывала, что представители других фирм, которые занимаются собачьим кормом, приезжали недавно, ездят и очень удивляются, почему везде по району вдруг упали продажи.
— Я им, главное, объясняю, что ваш корм, заморский, видимо наши собаки плохо едят, а вот новый, местный наш, калининградский, идёт просто влёт.
— А что поставщик говорил?
— Конечно, врёт. Там, говорит, в составе корма другой состав, наверняка усилители вкуса, одна химия, которые животным очень вредные. Поэтому едят хорошо. А у нас, рассказывает, весь состав чётко регламентирован, крупный завод, то да сё, тем более за границей. У нас, говорит, руководство вообще хочет отправить, или уже отправило на экспертизу этот местный калининградский корм, чтобы выяснить, что там в составе такого замечательного вредно-полезного. И обнародовать потом по телеку, наверное.
Глава 6. Экспертиза
Вечером я передал этот разговор Жене, передал вроде бы в форме шутки, но увидел, что Жене он не очень понравился.
— Разве они имеют право чужую продукцию отдавать куда-то на экспертизу? — спросил он. — Я имею в виду других поставщиков.
Я подумал и ответил:
— Почему нет, если они его купили просто как потребители. А что ты переживаешь? Ты же не добавляешь никакие химические усилители?
— Да нет, конечно, — ответил Женя. — Сам видишь что.
Он обвёл рукой всё, что было в цехе: мешки, зерно, коробки, оборудование. А сильно взволновало его, видно, что-то другое.
— Саша, ты не знаешь, где у нас в Калининграде можно заказать такую экспертизу?
— Какую?
— Ну проверить на состав корм.
— Конечно, можно. Я думаю, у нас наверняка есть лаборатории. Я, правда, с этим никогда не сталкивался. Ну если хочешь, узнаю. У меня, кстати, товарищ вроде как раз и работает где-то в этой сфере. Я имею в виду в лаборатории. На молокозаводе в лаборатории вроде работал, а потом свою вроде открыл. Что-то они там проверяют с продуктами питания, колбасы, молочку и так далее.
Женя обрадовался.
— Ты не можешь ему отправить небольшую партию? Интересно, что они скажут.
— Да без проблем. Тебе срочно, что ли?
— Понимаешь, — Женя взволнованно потёр лоб, — мне уже говорили, что меня могут легко как бы это... прикрыть, ну ты понимаешь. Прикрыть производство. Конкуренты. Так вот я подстраховаться хочу, чтобы у меня всё нормально. Позвонишь?
Своему приятелю я позвонил уже на следующий день с утра. Объяснил ситуацию. Сказал:
— Боря, надо срочно, но недорого. Человек таким делом занят: собак спасает и людей, кстати. И ещё и лечит. Знаешь, если заболеет кто-то, ему можно собачку на пару дней под бок — и он выздороветь может.
Борис сказал:
— Знаю, по себе даже, меня женили недавно. Теперь спит такая под боком. Тебе, конечно, по старой дружбе со скидкой сделаем и быстро. Но не бесплатно. Время, реагенты — тоже денег стоят. А что ты хочешь узнать?
— Да я хочу узнать то, что узнают те поставщики. А то они попытаются нас, вернее его, Евгения этого, как бы оболгать, будто мы производим корма из чего-то химического. Ты не можешь как бы разложить по составным частям, из чего наш корм сделан, и мы будем покупателям или кому там надо доказывать обратное, если что.
— Конечно. Всё разложу, вплоть до молекул. Привози.
И назвал адрес, куда нужно привезти образцы корма, что я сделал в этот же день.
Следующие три дня я проработал в магазине: отрабатывал один день своего долга перед сменщицей и два дня своих. Работа у Женьки была мне, конечно, больше по душе, но деньги у него брать я стеснялся, хотя он мне пытался всё время что-то сунуть после того, как с ним рассчитывались в магазинах. Я отказывался, говоря:
— Представь, что я твой волонтёр. Вот когда запустишь линию на полную, тогда, конечно, предъявлю тебе счёт.
Я, конечно, шутил. Если бы он мне тогда сказал, что за работу на его фазенде ещё доплачивать надо, я бы даже так согласился. Женька на мои отказы от денег вздыхал, качал головой и заталкивал деньги обратно в карман. Деньги ему лично были безразличны, но действительно были, конечно, всегда нужны. Содержание фазенды требовало немалых средств, так же как и какая-никакая помощь бездомным, которых приходилось хоть и не всех, но кормить ежедневно. Ну и, конечно, питомник забирал огромное количество не только сил, но и средств. Уход за собаками — это не только питание, но и лечение, и много-много чего ещё. Как ему это не надоест, удивлялся я иногда, задумавшись, что вот человек живёт, работает, себя не жалеет, просто на износ. Абсолютно ничего не зарабатывая для себя. Ходит в одном и том же. Хорошо хоть чистый. Девчонки-волонтёрши тоже ни копейки не просили. Лекарства для собак сами где-то доставали, так же как и расходники: шприцы и прочее. Да, правда, эти люди занимаются любимым делом. И тогда никаких денег не надо: кто-то любит помогать, спасать животных и не только.
Услуги ветеринара, который приезжал раз в неделю, также стоили недёшево, а собаки болели не реже чем люди. Так и ветеринар на совсем сложных случаях оперировал бесплатно. Так мне волонтёрши рассказали. Особенно тех, которых привозили, бывало, с улиц, а бывало и с домов в разных состояниях. Женьку тогда я видел буквально трясло, но он молодец. С виду всегда спокоен. Отличие животных, которые попадали в хорошие условия, от людей всё-таки было показательным. Животные за неделю-две превращались в упитанных, весёлых, хвостатых, дружелюбных созданий. Людям бывало хватало и недели прийти в себя. После бани отлежаться, отоспаться, и они, отмывшись, отъевшись, почему-то опять уходили и возвращались в своё прежнее скотское состояние.
Через два дня позвонил Борис, мой друг, которому я отдал корм в лабораторию, и немного тревожным голосом сказал:
— Александр, в общем-то у меня всё готово. Только я хотел бы с тобой поговорить лично. Здесь такая тема... Ну совсем не по телефону.
— А что такое?
— Давай встретимся. И желательно сегодня.
— Давай, — удивлённо сказал я.
Судя по голосу, чувствовалось, что что-то случилось. Женьке я позвонил и сказал:
— Слушай, мой приятель просит о встрече. Говорит, результаты готовы, но по телефону обсуждать не хочет. Я поеду сегодня к нему. Ты со мной не хочешь?
— Хочу. Поехали вместе, конечно.
— Ну давай, тебя забрать или ты сам?
— Забери лучше, — попросил он.
В общем, через два часа мы были вместе у Бориса в лаборатории. Лаборатория Бориса представляла из себя полуподвальное помещёние, расположенное в спальном районе. В само место, где проводились все эти лабораторные дела, мы не заходили, а Борис в белом халате разговаривал с нами у себя в мини-кабинете. От волнения он не сидел, а прохаживался, обходя стулья, на которых сидели мы с Женькой.
— Вот что, ребята. У меня очень странные результаты. Во-первых, хочу дать ну стопроцентные гарантии, что ошибки быть не может. Я всё проверял сам. Ваш корм содержит... — тут он начал перечислять длинный список, видимо, каких-то белков, каких-то кислот, — но самое главное, что мы обнаружили, это просто огромное количество человеческой ДНК.
— Как понять человеческой ДНК? — не понял я.
— Ну как, как... В корме находятся человеческие остатки. Останки, — поправился, объясняя Борис.
— Ну может, случайно там палец порезали, кровь пошла? — предположил Женя.
Борис замотал головой.
— Нет, в таком количестве — нет. Я бы сказал, что белковая составляющая корма процентов на двадцать состоит из человеческого материала. И главное, мы насчитали в том образце не менее четырёх разных составляющих. От четырёх, значит, человек. И что мне делать с этим результатом, я не знаю. Вы уверены, что там, где вы покупаете мясо, вам продают мясо животных? — спросил он. — Мне кажется, вам нужно обратиться в полицию. По-хорошему это должен сделать и я, конечно.
— Нужно обратиться, — сказал я. — Жень, может быть такое, что с птицефабрики или из деревень, где ты берёшь мясные отходы, кто-то взял и решил спрятать труп таким образом? Даже четыре?
Женя сидел, и по его виду было, что он полностью потерян.
— Это... слушай, ну не знаю, — сказал он. — Мясо ведь берём где ни попадя бывает. Но чтобы из человека...
В общем, из лаборатории мы вышли в полном смущении.
— Саш, отвези меня, пожалуйста, домой, — попросил Женька каким-то глухим слабым голосом. — Я что-то себя не очень чувствую.
— Жень, мож, в больничку? — предложил я ему, но он отказался.
— У меня больничка, сам знаешь где — дома.
Ехали мы в молчании. Хотя должны были вроде обсуждать, откуда и как в кормах могло оказаться такое. Но нет, ехали молча.
На фазенде Женька дал какие-то указания Палычу, а сам отправился к вольеру. Там он сидел обнявшись с лохматым своим семейством совершенно молча. Я побродил по фазенде и, не зная чем себя занять, собрался уже ехать домой. К корму я, понятно, и дотронуться теперь не смогу.
Стемнело. Палыч возился у бани и, что-то ремонтируя электрическое, отключил везде свет. Стало темнеть. Женька наконец вышел из вольера и, отряхиваясь от шерсти, подошёл ко мне.
— Ты поехать собрался, что ли? — спросил он.
— Ну да, — ответил тихо я.
— Больше не вернёшься, наверное? — тоже тихо, смотря куда-то в сторону, спросил он.
— Почему не вернусь? — искренне удивился я.
Женька повернулся ко мне, внимательно посмотрел в глаза и, вздохнув, сказал уже решительней и твёрже:
— Пойдём, покажу.
По дороге он зашёл в трейлер, взял большой фонарь с инфракрасной лампой, и мы вышли за ограду питомника. Женька остановился у самого края аллеи и, смотря куда-то мимо саженцев и деревьев, громко сказал мне:
— Помнишь, я тебе сказал, что это самая удивительная аллея в округе?
— Помню, — ответил я. — Вчера говорили вроде. Женька, ты таким голосом говоришь, как будто нас в кино сейчас снимают. Что случилось?
— Я не добавил тебе, Саша, что это и самое, наверное, страшное место. По-своему.
И он включил фонарь и направил его на саженцы с пластиковыми бирками. Закат ещё горел где-то за свалкой, но было уже сумрачно. Я подошёл и, наклонившись, начал смотреть, что же мне освещает Женя.
Саженец. Колышек вбит рядом. Саженец хомутиком притянут к колышку.
— Бирку прочитай, — немного хриплым и как бы скучным голосом сказал за моей спиной Евгений.
Взяв бирку в руку, я прочитал: дата 22.09.2018 г. Ель европейская. Рядом метровый саженец — дуб черешчатый, и тоже дата 22.09.2018 г. Перевернув пластиковый квадратик на обратную сторону, я вздрогнул. Под лучом сиреневого света от фонаря на пластиковой карте, чем-то похожей на пластиковые водительские права, виднелось лицо человека с застывшим взглядом. Рядом было написано: Корнеев Степан Игоревич. Год рождения 1972. Дата 12.06.
На соседней карточке тоже было лицо, застывшее лицо, и фамилия с инициалами: Закиров Анвар, 1965. 10.11.
Я выпрямился.
— Это что, подо всеми? На всех карточках?
Женька вздохнул и как-то устало ответил:
— Да. Собак хоронил вон там.
И он махнул рукой куда-то в сторону.
— Погоди, Жень, так здесь что, тела их лежат?
Женя повернулся ко мне и сказал:
— Тела их, Сашенька, давно скушаны. Здесь лежат головы. Просто головы. Бур у Палыча диаметром как раз под голову, им копает. На метр-полтора. А потом туда голову опускаем. А сверху, чтобы как могила была, дерево сажаю вот. И печатаю в инфракрасном фото их посмертное уже и данные, какие есть. Потом ламинирую листок на два раза. Чтоб на года.
Я взял фонарь из его рук и прошёл по всем дорожкам аллеи сада. Самые старые датировались позапрошлым годом. Самые новые две — вчерашним числом.
Я оглянулся: Женьки нигде не было. На фазенде раздался лай — это значит, он пошёл их кормить. В голове у меня была полная пустота. Как будто все мысли оттуда вынули и оставили совершенно пустой череп без одной мысли. Хотя мысль о черепе обожгла мне ноги — именно на черепах людей я и стою сейчас.
Надо пойти объясниться.
Женька действительно кормил своих любимцев. Как будто ничего не случилось. Хотя нет. Он громким голосом, чтобы перекричать собачий шум, спросил:
— Саша, а ты сможешь с ними справиться? Не со всеми, но хотя бы штучек десять, а? Так неохота их с собой забирать.
— Куда забирать? — не понял я. — Ты куда-то уехать хочешь, да ещё с собаками? Жень, это смешно, тебя найдут за два часа.
— Сашенька, я хочу уехать туда, куда уедем все мы. И я, и, надеюсь, очень не скоро ты, и все те, у которых не вышло здесь стать людьми, но хоть так что-то получилось. Они заново родились, только в другом теле. Они как трёхлетние карапузы. Вернулись обратно в детство. Это мой тебе ответ на все вопросы.
И ещё. Тут он, вытирая руки от кормовой смеси, подошёл ко мне. Я стоял с другой стороны ограды.
— Может, тебе противно до меня сейчас не то что руку дать, а даже смотреть. Но мне... Я хочу сказать, что единственный друг, который мне повстречался на моём пути, — это ты. Жалею, что так поздно и ненадолго. Спасибо тебе за всё и прости меня, если сможешь. Вот письмо для Зотова.
Он вынул пухлый конверт.
— Я очень надеюсь, что тебя это не коснётся, и максимально упростил всё для следствия. Я всё аккуратно записывал: когда, кто. Знал, что пригодится. — Он вздохнул и посмотрел кругом. — Жалко, не доделал до конца, как хотел. Ну ладно. Пойдём, я тебя провожу, — в конце сказал он.
Мы медленно шли по его фазенде, и он продолжил:
— Представь, всего двадцать семь дней назад ты первый раз пришёл сюда. И я хочу, чтобы ты знал. Для меня это самые лучшие двадцать семь дней за последние двадцать семь лет жизни.
— Жень, куда мне сейчас и что делать? — я остановился. — Погоди, может, как-то...
Но он прервал меня:
— Нет, Саш, не может. Я знал, что конец будет. Скоро. Поэтому и не прятался особо. Карточки эти под луной, кстати, неплохо читаются. Я как-то случайно увидел.
И он махнул головой в сторону ограды.
— Ну, прощай.
Он резко повернулся и быстро зашёл за ограду, закрыв за собой калитку. Потом, не оборачиваясь, ушёл внутрь фазенды.
Вот, собственно, и всё. На время следствия я был под домашним арестом. Выяснилось почти всё, что Женя с Палычем делали с этими несчастными. Оказывается, Палыч смастерил полное замыкание в бане и включал его, когда бродяги мылись. Потом они вдвоём, видимо, делали всё остальное. Почему Палыч включал? Потому что Женька боялся единственного на свете — электрического тока, от чего они вместе с Палычем и погибли сразу после того, как я поехал к Зотову в тот вечер. Вот такая история про сумасшедшего человека, который не любил себя, но любил животных больше, чем людей.