Оцепление, молоко и мода

Вокруг нашего Тоцкого полигона, раскинувшего свои бескрайние, изрезанные оврагами угодья посреди глухих просторов средней полосы, замерла иная, почти дореволюционная жизнь. Здесь, вдали от шумных городов с их очередями и дефицитом восьмидесятых, время словно увязало в густом степном разнотравье. На километры вокруг тянулись глухие перелески, березовые колки и цепочки полузабытых деревень, хуторов и поселков. Настоящая глухомань, где каждый выживал как мог. Местные жители - народ упрямый, со свойственной русской душе долготерпимой чудинкой - они упорно не желали покидать насиженные места. Периодически их сонные, пыльные силуэты пересекали территорию полигона: кто брел с авоськой в гарнизонный магазин, кто-то спешил в военный городок, а кто-то даже мчался на стареньком «Москвиче» на переговорный пункт к железнодорожной станции, чтобы услышать далекий, пробивающийся сквозь помехи голос родственника из областного центра.
Полигон жил по своим законам - законам воинских Уставов. Стоило батальону выйти на огневые рубежи, как мирная жизнь полигона временно перекрывалась. На дорогах и проселках выставлялось оцепление из солдат срочной службы. Задача у бойцов, выставленных попарно у шлагбаумов на перелесках была проще некуда: встать живым щитом и во избежание ЧП не пускать гражданских под шальные пули и учебные снаряды.
Блага цивилизации на этих постах были истинно спартанскими: деревянный, наспех сколоченный шлагбаум, сиротливая будка от ветра да покосившийся нужник на краю леса. Чтобы «солдаты порядка» не протянули ноги от голода, родина обеспечивала их сухим пайком на сутки, а старшина от щедрот добавлял неофициальный, но самый ценный бонус - пару увесистых бутербродов с толстым, розовым на срезе соленым салом. Этого нехитрого набора вполне хватало, чтобы пережить дежурство.
Обычно после окончания стрельб оцепление снимали, для чего по периметру стрельбища отправляли грузовик со старшим машины. В один из таких погожих дней - вернее, уже в глухие сумерки - настала моя очередь собирать бойцов. В распоряжение мне выделили видавший виды «ГАЗ-66» с водителем-дембелем, который знал здешние степные стежки-дорожки лучше, чем устав гарнизонной службы.
Выехали, когда закатное солнце уже утонуло в бескрайних полях, уступив место глухой, бархатной темноте. До первого поста добрались без приключений - забрали двоих замерзших, но исполнительных солдат из моего взвода. А вот дальше отлаженный механизм армейского порядка дал отчетливый сбой.
На втором посту нас встретила звенящая пустота. Шлагбаум сиротливо смотрел в небо, будка была открыта всем ветрам, а внутри - ни души. Искать парней в темноте среди кустов казалось делом глупым. Но дембель за рулем лишь понимающе и как-то слишком тепло усмехнулся.
- За молоком, наверное, ушли, товарищ старший лейтенант. На МТФ они, где ж еще.
- А ты дорогу знаешь? - спросил я. Вместо ответа водитель крутанул руль, «шишига» рявкнула мотором, свернула с наезженной колеи и понеслась прямо по полям, сминая колесами высокую сухую траву вперемежку с выпавшим недавно снегом.
Через пару минут фары выхватили из темноты длинный барак молочно-товарной фермы. Едва заглох двигатель, как из широких ворот, испуганно моргая на свет, прихрамывая от тяжести, выбрался наш боец. Лицо его озаряла такая довольная, сытая и абсолютно не уставная рожа, что скрывать ее не было никакой возможности. В одной руке он нёс эмалированное ведро, до краев наполненное парным, пахнущим клевером и теплом молоком, а под мышками намертво зажал две буханки свежего хлеба. Следом, сыто жмурясь, семенил второй «окруженец» с туго набитой холщовой торбой за плечами. Очевидно, русское гостеприимство и тоска деревенских доярок по мужскому обществу сотворили очередное интендантское чудо.
На третьем посту картина повторилась с минимальными вариациями. А вот четвертый пост заставил нас призадуматься. Никаких ферм поблизости не водилось. Лишь где-то у горизонта, в чернильной темноте, едва заметно мерцали огоньки. Мы решили рискнуть и заехать в ближайшую деревеньку, находившуюся в самой глубине полигонной зоны.
Называлась она Елшанка. В этих краях вообще была какая-то топонимическая аномалия: Елшанок вокруг насчитывалось великое множество - Первая, Вторая... Ту, в которую мы въехали, я запомнил под номером Семь.
Зрелище было призрачное, даже жутковатое. Старые, покосившиеся избы обступили дорогу, словно древние старухи. Время и заброшенность наложили на них свой отпечаток: стены заросли диким вьющимся хмелем, а у некоторых избушек трава и мох буйствовали прямо на провалившихся соломенных крышах. Чернели заколоченные досками окна мертвых домов, иные хаты ушли в землю по самые наличники. Во всем чувствовался дух увядания, сиротства и какого-то застывшего, заброшенного мира.
И все же среди этого безмолвия теплилась жизнь. Из труб редких обитаемых домов струился слабый дымок - там доживали свой век старики. А вот молодежи здесь взять было решительно негде... Так мне, по крайней мере, казалось.
Въезжая в глубь Елшанки-7, мы окончательно потеряли ощущение реальности. На столбе возле одного из ухоженных, добротных деревянных домов одиноко горела тусклая желтая лампа, выхватывая из темноты чистое крыльцо. Из-за двери доносились глухие глубинно-басовые звуки музыки.
Я приказал водителю глушить мотор, вышел из кабины и постучал в тяжелую деревянную дверь. Тишина. Тогда я потянул ручку на себя. Дверь распахнулась, и я едва не отшатнулся: в лицо ударил такой плотный, ядреный концентрат из крепкого самогонного перегара и дыма дешевой махорки, что перехватило дыхание. Внутри, в просторной горнице, слабо освещенной все той же желтоватой лампочкой, происходило нечто невероятное. Под хриплые, надрывные звуки старенького кассетного магнитофона, изрыгавшего хиты советской эстрады, самозабвенно танцевали... девушки. Много девушек. И одеты они были по самой вызывающей, кричащей «последней моде восьмидесятых» - начесы, яркие платья, люрекс. Сказать, что я был шоке – ничего не сказать.
Появление в дверях живого, подтянутого офицера в форме произвело эффект разорвавшегося снаряда. Девчата мгновенно зашикали на магнитофон, окружили меня плотным, пахнущим дешевыми духами и весельем кольцом и наперебой засыпали вопросами.
В ту же минуту открылась горькая, но чисто русская правда этой глуши. Оказалось, я попал в местный сельский клуб. Все деревенские парни давно уехали на заработки в город, и обратно в эту глухомань никто не возвращался. Девчата куковали здесь одни, предоставленные сами себе, задыхаясь от скуки и отсутствия кавалеров.
Стоило кому-то из них краем глаза заметить в окно наш «ГАЗ-66», а мне - неосторожно обмолвиться, что в машине сидят солдаты, как ситуация полностью вышла из-под контроля. С визгом, хохотом и победными криками женская сборная Елшанки-7 высыпала на крыльцо и штурмом взяла кузов автомобиля. Сидевшие там бойцы первого взвода, минуту назад мирно переваривавшие сало, впали в глубочайший ступор от такого внезапного десанта. Одна из девиц - побойчее и чуть постарше остальных - бесцеремонно рванула дверь кабины, втиснулась между мной и обалдевшим водителем-дембелем, уселась прямо на капот двигателя (ибо он в шишиге прямо в кабине), и безапелляционно заявила:
- Поехали, командир! Я покажу, где ваши орлы прячутся! Лично провожу!
Я попытался включить «строгого офицера» и громовым голосом потребовал освободить кузов военного имущества. Но куда там! Оторванная от цивилизации, истосковавшаяся по празднику деревенская молодежь армейских приказов не признавала. В кузове творился неописуемый бедлам. Выражаясь классически: смешались в кучу кони, люди... Под этот оглушительный хохот и девичьи припевки мы и покатили к хате, где беззаботно гуляли наши беглецы с четвертого поста.
Разумеется, виновников торжества мы изъяли. Обратный путь до части напоминал эвакуацию цыганского табора. Моей главной тактической задачей стало удержание обороны, чтобы разделить в кузове не очень трезвых, вошедших в раж девчат от таких же захмелевших от внезапного счастья бойцов.
Уже в расположении части комбат, устало потерев переносицу и оценив масштабы «мирного вторжения», лаконично распорядился: солдат - под арест и в казарму, а представительниц прекрасного пола во главе с нашей предводительницей препроводить в комендатуру до выяснения личностей.
Эх, девчонки... Сколько лет прошло, а я все вспоминаю тот клуб в Елшанке. Простите меня, честное слово, я портить вам праздник не хотел! Была бы моя воля - оставил бы парней еще на пару танцев...