Влюблённый в жемчуг 10

Начало см.http://proza.ru/2026/04/30/1032

Маленькая смуглая рука метнула копьё-гарпун, пронзившее пучеглазого групера, замешкавшегося во время отлива в тёплой, пророщенной солнечными жилками воде. Мощная, покрытая узором из золотисто-коричневых чешуек рыбина заметалась, распугивая любопытных рифовых крабов. Подоспевший на помощь Джон помог вытащить добычу на берег и с уважением посмотрел на двоюродного брата: этот парень не переставал удивлять его с самого первого момента знакомства. В свои неполных пять лет он умел рыбачить не хуже, чем взрослые мужики, и одинаково бойко разговаривал не только на английском, но и на нескольких наречиях аборигенов полуострова Cape York. На подмогу к младшим Хансенам, быстро преодолевая метры влажного, покрытого узором из оставленных отливом бордовых водорослей песка, уже спешили Эдвин и Арни.

Глядя на то, как играют мускулы под их позолоченной солнцем светлой кожей, Борис вспоминает о том, как в первый раз увидел этих людей, ставших его новой семьёй. Тогда, стоя у могилы мамы и дедушки на кладбище за деревней Injinoo, он не мог понять, почему высокий светловолосый человек рухнул на колени у надгробья, сотрясаясь в беззвучном плаче. И отчего тётя Эмми, одетая в похожее на облачко лёгкое платье, прижимает его к себе, называя бедным мальчиком. Это он-то бедный? Да у него есть дядя Гуинга, тётя Джанали и шесть братьев и сестёр! А мама всегда где-то неподалёку: иногда, устав прятаться в глубоких, полных тепла глазах кормилицы, она приходит к нему во сне и, присев на краешек постели, рассказывает, как любит его. И вообще, у мамы с дедушкой всё в порядке: он приходит к ним почти что каждый день и приносит цветы и бананы, чтобы порадовать. Очень часто полюбоваться цветами прилетает бабочка с широкими узорчатыми крыльями, которая садится ему на руку, щекоча мохнатыми лапками. Эта бабочка – его друг…

Погрузив улов в притороченную к велосипеду корзину, они все вместе возвращаются к усадьбе Хансенов на Зелёном Холме, где их уже ждёт тётя Эмми. Войдя в фойе, Борис первым делом бросается к зеркалу в оправе из розового дерева, надеясь снова увидеть там плывущий по реке парусник, на палубе которого стоят женщина с длинными золотистыми волосами и смуглый широкоплечий мужчина. Когда он в первый раз перешагнул порог дедовского дома, то сразу же подбежал к никогда не виданному им до этого зеркалу и, вглядевшись в его серебристую поверхность, увидел там невероятно огромные здания, похожие на скалы, на которых слюдяным мерцанием стрекозиного крыла переливались какие-то пластины, чем-то напоминающие оконные проёмы, но почему-то непрозрачные. Дома-скалы задевали вершинами облака, а по огибающей их подножия реке плыл маленький парусник, на борту которого стояли, обнявшись, его родители. Он отчего-то уверен, что это его папа и мама, и машет им рукой. В этот момент видение исчезает, и он стучит по зеркалу, отчаянно умоляя впустить его туда, где по играющей с отблесками заходящего солнца речной воде уплывают в будущее родные ему люди.

- Что с тобой, Борис, что ты там увидел? -  Тётя Эмми, красивая и мягкая, словно пух под изнанкой птичьего крыла, ласково обнимает ребёнка.
- Я видел маму и папу, они плыли на большой лодке по реке, я даже разглядел, что было написано на борту, - Борис отстраняется от женщины, ему не хочется, чтобы его успокаивали, пусть лучше выслушают и поверят, ведь он ничего не придумывает. 
- А ты уже и читать умеешь? – В глазах женщины, ярких, точно бусины бирюзового ожерелья на груди его молочной сестры Медики, прячется недоверие.
- Конечно, умею, - отвечает мальчик. – Меня отец Пасси научил. На лодке было написано «Мерсия».
Эмили Хансен переглядывается с подошедшим мужем. «Давайте-ка пойдём и сфотографируемся всей семьёй на память», - предлагает находчивый Эдвин.

Вспышка фотоаппарата навсегда запечатлела уже давным-давно перестроенный и принадлежащий другим людям дедовский дом и семью, частью которой превратившийся в пожилого мужчину мальчик ощущает себя до сих пор. Борис Хансен откладывает в сторону семейные фотографии и, закрыв глаза, открывает альбом своей памяти. Ему нет нужды смотреть на утратившие яркость снимки, он может не только представить, но и вновь прожить каждый из тех далёких незабываемых дней на острове Thursday. Итак, с чего же следует начать? «Мерсия», - шепчет чей-то едва слышный, пришедший с лёгким движением воздуха голос…

«Мерсия» стала первым вернувшимся на остров люгером Хансенов. Гуинга с двумя старшими сыновьями привел её из Port Moresby. В Тихоокеанский регион наконец-то пришёл долгожданный мир, и флот Австралии больше не нуждался в миниатюрных судах, когда-то конфискованных у добывающих морские сокровища компаний. Теперь их распродавали с аукционов всем желающим. Вовремя отправленному в Новую Гвинею Гуинге удалось приобрести дорогую сердцу яхту за символические сто фунтов. Бывший дайвер привёл люгер в бухту острова, пройдя триста пятьдесят миль с одним только компасом на борту. Семейная команда из трёх человек прокладывала курс, ориентируясь на звёзды и следуя морским течениям, на которые иногда указывали дрейфующие в тёплой воде кокосовые орехи. Ступив на палубу, Борис неожиданно для всех расплакался, размазывая слёзы по лицу смуглой от загара ладошкой. Он представил звёзды которые, весело подмигивая дяде Гуинге, помогали найти путь к острову и вереницу похожих на фонарики орехов, отражающих свет луны своей тёмной, отполированной волнами скорлупой. Если бы он был на борту, то мог бы увидеть всё собственными глазами …

Ремонт «Мерсии» проходил по ночам во время отлива, когда вода медленно отступала, оголяя берег, где, словно дитя в колыбели, нежился на подставках отдыхающий от долгих лет службы люгер. Хансены работали при свете керосиновых ламп, конопатя палубу и устанавливая новый такелаж. Луна принимала мягкий отсвет ламп за упавшие звёзды и протягивала к ним серебристые руки-лучи, чтобы вернуть обратно на небо. Вечно бодрствующие чайки охотились на потревоженных светом маленьких нарядных крабов, похожих на ярко-голубые бусины в бахроме из суставчатых ножек соломенного цвета. Борис, наотрез отказавшийся оставаться дома с тётей Эмми, сопя от усердия, старательно забивал паклей пазы между палубными досками, не забывая при этом коситься на устроенную чайками возню. Когда усталые мужчины под утро возвращались домой, то часто слышали свистки плывущих в шлюпках матросов-островитян, подающих сигналы командам стоящих в порту люгеров. Одетая в мерцающее, словно опал, зелёно-голубое платье природа тропиков открыла свой никогда не оскудевающий ларец, чтобы отпустить на свободу бережно хранимые жемчужницы. Моллюски, получившие передышку на пять долгих лет, произвели на свет потомство, вновь заселившее почти опустевшие подводные поля Торресова пролива, и теперь бухта острова Thursday снова заполнялась выкрашенными в яркие цвета крутобокими яхтами.  К началу пятидесятых у Хансенов было уже семь люгеров.
 
Когда по вечерам семья собиралась за обеденным столом, накрытым искусно вышитой морскими коньками скатертью, Джон и Борис старательно прятали сбитые в кровь костяшки пальцев под волнами прохладного льна. Одноклассник Джона, веснушчатый задира из быстро встающей на ноги семьи, не упускал ни одной возможности высмеять младшего Хансена. Подтягивая пухлыми пальцами кожу у глаз к вискам, он выплёвывал в лицо мальчику -полукровке обидное слово «япошка». Не проронив ни слова в ответ, Борис, сцепив зубы, бросался на обидчика с кулаками. На подмогу рыжему спешили друзья, а рядом с братом, словно из-под земли, вырастал Джон. Конец войне смог положить только Арни, успевший к тому времени превратиться в высокого, как и все Хансены, двадцатилетнего парня. Вернувшись домой после окончания Технического колледжа в Sydney, он мигом сообразил, в каком месте младшим братьям удалось заполучить многочисленные «боевые награды», и поговорил с их неприятелями по душам.    

Сортировочная станция, куда шхуны, поэтично называемые «материнскими», свозили добытых дайверами жемчужниц, притягивала Бориса, словно магнит. Выловленные раковины крепко сжимали створки, не желая открывать свои тайны. Острый, как бритва, нож перерезал напряжённые мышцы, освобождая радужный перламутр изнанки, где, словно на блюде, лежала трепещущая устричная плоть. Иногда в бледно-розовой глубине тела моллюска оказывалась похожая на молочную каплю жемчужина, и тода у Бориса захватывало дух от восторга. Когда-нибудь он, как и его отец, станет удачливым дайвером, а из добытых жемчужин соберёт ожерелье, чтобы подарить девушке, такой же красивой, как мама. Только вот где её найти? Пока что он видел похожее лицо только раз на копии старинной картины в спальне дяди и тёти. Эмми объяснила ему, что оригинал находится в городе Флоренция в Италии. Ну что ж, если понадобится, то он, когда вырастет, съездит в эту Италию, как бы далеко она ни была, а пока ему совсем не хочется уезжать с острова…

Небольшая передышка наступала только в ноябре, вместе с окончанием сезона сбора устриц, когда люгеры возвращались в порт острова на осмотр и ремонт. Хансены загружали один из больших катеров всем необходимым и уезжали на неделю на лежащий неподалёку Prince of Wales Island, где Эдвин построил дачный дом-бунгало на удачно приобретённом участке земли с видом на пляж. По пути им приходилось делать крюк, заходя в Cowal Creek, чтобы высадить там Бориса, сердце которого рвалось к месту, где он когда-то появился на свет. Доставая из дорожной сумки с любовью выбранные для близких подарки, он поражался тому, как быстро меняется и взрослеет его молочная сестра Медика. Дядя Гуинга всё такой же, крепкий и подтянутый, с узлами мускулов, сплетающихся под тёмной, почти чёрной кожей. В упругих колечках волос тёти Джанали не прибавилось ни одного седого волоска, а вот Медика из худенькой глазастой девчонки уже превратилась во взрослую девушку. Даже шепнула ему на ухо, что следующей зимой собирается выйти замуж. Получается, что и он тоже вырос, ведь сестрёнка только на месяц старше его. Вырос и сам не заметил...

Ноги сами несут Бориса к окраине посёлка, где на противоположном берегу быстрой лесной реки, в рощице чайных деревьев, бросающих на землю лёгкие ажурные тени, навсегда уснули его близкие. Борис кладёт найденные по дороге соцветия ярко-розовых орхидей к цоколю надгробья и устраивается на сколоченной в прошлом году садовой лавке. Ему хочется рассказать старшему Хансену о том, что произошло за несколько месяцев отсутствия.
 - Дед, если бы ты был с нами, то дела бы шли намного лучше. Отец говорит, что у него нет твоих чутья и хватки. Мол, ты был гений, а он – просто рабочая лошадка. Нам не удалось подняться на креветках, дед. Отец отослал заявку в Канберру и заплатил за исследование, а ему всучили липовую бумажку о том, что в заливе их мало. Ага, как же... недавно один парень по имени Джо Бургер со своей командой выловил там пять тонн банановых креветок за двадцать четыре часа, представляешь?
 Чарльз смотрит на внука с фотографии на обелиске с ласковым прищуром, словно хочет сказать: «Не поддавайся унынию, сынок, уныние –это грех. Пока ты жив, не сдавайся и помни, что если судьба закрывает одну дверь, то обязательно открывает новую. Надо только успеть поставить ногу в дверной проём, пока он не закрылся…»

Бабочка, как всегда, появляется словно из ниоткуда, приземляясь на принесённые Борисом орхидеи и заставляя тонкие стебли склоняться к земле под тяжестью её пушистого тела. «Ты, наверное, волшебная, если живёшь так долго, - юный Хансен разговаривает с павлиноглазкой, как с давним другом. – Если ты умеешь исполнять желания, то помоги мне встретить девушку, похожую на маму, хорошо?» Удивительное создание утвердительно складывает свои глазастые крылья в ответ.
- И сделай, пожалуйста, так, чтобы она меня полюбила, - продолжает Борис, но бабочка исчезает за стоящим в отдалении надгробьем. Подойдя к могиле, юноша с удивлением обнаруживает изображение павлиноглазки, вырезанное на зернистом камне обелиска под именем «Билли Веймара». Размышляя о том, как много в этом мире необъяснимого, он возвращается в посёлок.

За ужином, с аппетитом уплетая запечённых в банановых листьях креветок, он спрашивает у молочной матери, кем был загадочный Билли Веймара. «Одни говорят, что колдуном, другие же его хорошим человеком называют. Меньше ходи на кладбище, сынок, место живого – среди живых» - Джанали ласково проводит рукой по тёмным волосам паренька, любуясь его глазами, сияющими, словно капли морской воды на смуглом, с восточными чертами, лице. Как же быстро вырос её мальчик…

И он идёт к живым… Старшая подруга его молочной сестры, девушка-аборигенка из племени народа Семиречья, берёт юношу за руку и ведёт к купели у подножия лесного водопада, туда, где воды одного из притоков-ручьёв со страстью падают в речные объятья.
- Здесь живут души нерождённых детей, которые пока не выбрали своих родителей. Когда-то и я так ждала мою маму, а когда они с отцом сюда пришли, прыгнула к ней в лоно. Когда придёт время уйти, я снова стану капелькой, ожидающей нового рождения. У моего народа это всегда так происходит …
Высокая, похожая на лесную нимфу девушка сбрасывает с плеч тяжесть платья, цветочной россыпью опускающегося к её стройным ногам. Тёмная кожа аборигенки блестит, словно мокрая речная галька, её длинные пальцы ловко пробегают по пуговицам на рубашке и шортах Бориса, освобождая тело юноши для любви. Они погружаются в купель нагими, как в день появления на свет. Алинта охватывает талию любовника кольцом смуглых ног, раскрывая бёдра, точно створки раковины.
- Что означает твоё имя? – шепчет Борис, осыпая поцелуями нежную кожу между холмиками грудей.
- Пламя… - доносится ответ, с трудом пробивающийся сквозь страстные вздохи девушки.
- Я затушу твой жар своей водой…

Волны, старающиеся добраться до тревожных тёмно-розовых облаков, разбиваются об утёсы россыпью жемчуга. Белогрудая морская птица парит над их гребешками, прокладывая путь к единственному лучу света, сумевшему прорваться сквозь растянутую по небу облачную пелену. Борис любит эту картину матери и понимает, почему она здесь, в кабинете Эдвина. Ведь для него это не просто память о сестре, а призыв не складывать крылья до последнего взмаха…
- Поздравляю с успешным окончанием школы, сынок. Это тебе от нас с тётей Эмми, - старшей Хансен обнимает племянника, вручая ему полыхнувший блеском теснённой кожи футляр.
Юноша открывает коробку, где лёжа на сверкающей поверхности синего атласа, неустанно отсчитывают время золотые наручные часы швейцарской фирмы Longines, гордо несущие крылатую эмблему на эмали изысканно-простого циферблата.
- Спасибо, отец, - растроганно благодарит Борис. Он сотни раз в мыслях называл дядю отцом, но впервые обратился к нему так в разговоре.

Голубые, как и у всех Хансенов, глаза Эдвина подозрительно блестят, но он быстро берёт себя в руки и продолжает важный разговор.
- Арни вдобавок к техническому, получил ещё и экономическое образование, чтобы вести нашу бухгалтерию. Джона, как ты знаешь, не интересует ничего, кроме кораблей. А чем хочешь заниматься ты, сынок? Мне кажется, что я уже знаю ответ, просто хотел бы удостовериться.
- Я хочу научиться выращивать жемчуг, папа, – уверенно отвечает Борис, не потратив на размышление и минуты.   
- Это то, что я и ожидал от тебя услышать. Ну что же, отец ещё до начала войны говорил о том, что будущее за культивацией жемчуга. Похоже на то, что взлёт нашего бизнеса оказался кратковременным – раковины снова становятся всё меньше и меньше, да и заказов на них приходит мало. Они, видишь ли, пластмассу изобрели и пуговицы теперь из неё штампуют. Дёшево и сердито, а до того, что это подделка и дела никому нет… - Эдвин в раздражении швыряет сломанный карандаш на письменный стол.
- Для культивации годятся и раковины поменьше, - продолжает старший Хансен. – Компания Боуэн получила разрешение выписать мастеров из Японии, они к нам на остров уже на следующей неделе прибывают. Ты пойдешь к Боуэнам учеником, если мне удастся с ними договориться?
- Пойду, отец, - Борис не скрывает радости, он верит в то, что скоро научится выращивать жемчуг, словно цветы. А что может быть прекрасней жемчужин, мерцающих на матовой женской коже?

Младший Хансен вновь и вновь перелистывает дневники деда, надеясь найти в них подсказку, но лишь окончательно убеждается в том, что ему потребуется преодолеть этот путь в одиночку, каким бы длинным он ни оказался. Проникнуть в тело раковины оказалось намного труднее, чем войти в женское лоно. Для того, чтобы уговорить устрицу открыть створки и принять семя, надо быть острожным, умелым и нежным. Недостаточно знать назубок схему органов моллюска, необходимо почувствовать биение маленького сердца и слиться с трепещущей плотью, прежде чем проникнуть в гонадный мешок, где рождается жемчуг.  Культивация удаётся ему только после пятисот неудачных попыток оплодотворения. Техник-японец смотрит на молодого Хансена с уважением, ведь прежде, чем стать мастером, он загубил почти три тысячи моллюсков. Борис добился своего: теперь раковины отдаются ему, словно женщины, чтобы, слившись в едином порыве, произвести на свет чудо, называемое жемчугом. Две самые красивые из первых выращенных жемчужин он оставляет себе, приберегая для подарка девушке, похожей на маму. Он точно знает, что она есть и, возможно, живёт где-то совсем рядом, осталось только её встретить…
 
Ветер приносит опавшие лепестки сакур, цветущих в разбитом неподалёку саду, осыпая ими, точно снегом, аккуратно постриженную зелёную траву. Борис идёт вдоль выстроившихся в сверкающую гранитной крошкой линию захоронений японских военнопленных, погибших на этой земле двадцать лет назад. Теперь здесь царит покой и умиротворение, а на соседнем поле, где ещё сохранились руины лагеря «Cowra», пасутся пятнистые коровы. Весна пока не наступила, но деревья уже почуяли её приход, украсив себя лёгкой вуалью цветения к дню открытия мемориала в память о скорбных событиях прошлого. «Мезаме» - пробуждение…  Так, наверное, сказал бы о разлитом в воздухе ожидании возрождения его отец. Бориса охватывает чувство, что Томо где-то рядом и наблюдает за ним, молодой Хансен невольно ищет его взглядом, но находит только имя «Томитаро Симидзу», выгравированное на бронзовой табличке.
 
«Мезаме», - неожиданно произносит за спиной парня глубокий мужской голос, заставляя его вздрогнуть. Пара, на которую он обратил внимание ещё во время речи японского посла, подошла вслед за ним к могиле отца. Лицо высокого широкоплечего мужчины иссечено шрамами, но это его совсем не портит, а только придаёт романистической загадочности облику, делая похожим на выжившего в сражении самурая. Его спутница поражает той изысканной гармонией черт, что когда-то позволила японкам назваться самыми красивыми в мире женщинами. В руках у женщины букет жёлтых хризантем с тонкими, похожими на иглы лепестками, который она с поклоном кладёт к подножию скромного надгробья.

«Вы, наверное, Борис Хансен», - мужчина смотрит на парня так, словно они когда-то были знакомы, а затем потеряли друг друга из виду на долгие годы. Борис кивает в ответ, он не в силах говорить – горло почему-то перехватывает от волнения. «Я знал, что ты приедешь, сынок, и ждал тебя», - продолжает японец. При этих словах его спутница опускает глаза, но это не помогает ей скрыть сбегающие по высоким скулам слезинки, которые она смахивает облитой тонкой замшевой перчаткой рукой.
- Меня зовут Изао Хаяси, я был другом твоего отца и случайно уцелел во время восстания, - мужчина протягивает младшему Хансену покрытую рубцами руку.
Отвечая на сильное рукопожатие собеседника, Борис задаёт вопрос о том, что никогда не переставало занимать его мысли: «Вы знаете, как умер отец?»
- Знаю, сынок. Он погиб, защищая невинного человека… - слова даются японцу с трудом, чувствуется, что воспоминания о пережитом продолжают ранить, несмотря на все усилия двадцати прожитых лет смягчить эту боль. – Мне надо сказать тебе что-то важное, Борис.  Если не возражаешь, мы могли бы вместе выпить по чашечке кофе, они здесь неподалёку от мемориала вполне приличное кафе открыли…

В маленьком, обставленном без излишеств кафе, им подали отличный капучино, а заказанные Изао пирожные из слоёного теста со свежими ягодами таяли во рту, оставляя на нёбе восхитительный привкус малины. Борис почти не разговаривал, да в этом и не было нужды. Он смотрел и слушал, ощущая кожей тепло, исходящее от человека, с которым познакомился каких-то пару часов назад. Казалось, что между ними, словно росток, протягивается нить, предназначенная связать их навсегда. И перерезать эту нить не сможет даже время, монотонно совершающее свою не останавливающуюся ни на минуту разрушительную работу.
- Всех, кто пережил восстание, отправили в конце августа сорок четвертого в лагерь «Hay», где мы и встретились с Омазу. Она там в госпитале работала, - Изао кладёт широкую смуглую ладонь на изящную руку жены.
Омазу-сан смотрит на мужа с такой любовью, что Борис ощущает лёгкий укол зависти, ведь на него пока никто так не смотрел. Молодой Хансен отмечает, что тёмные глаза собеседника отвечают спутнице взглядом, полным благодарности и тепла, но вот любви в них нет. И это придаёт ещё больше загадочности так внезапно появившимся в его жизни людям …

- В этом лагере я пробыл больше года. Работал переводчиком, ведь большинство японских военнопленных не говорили по-английски, а я его до войны в школе преподавал. Там были и интернированные, которых свезли в «Hay» из других штатов. Я подружился с бывшим предпринимателем из Сиднея, у которого до войны была целая сеть бакалейных магазинов. Когда в начале сорок шестого года мы вернулись в Японию, он помог мне стать биржевым брокером. Мы с женой поднялись, играя на бирже. Я говорю «мы», потому что без Омазу у меня ничего бы не вышло, она – прирождённая бизнесвумен, а у меня мозги по-другому устроены…
Хаяси аккуратно кладёт миниатюрную ложку на блюдце, отодвигая в сторону кофейный прибор. Помедлив минуту, он продолжает: «Душа требует чего-то другого, да и хочется сделать что-нибудь значимое в память о друге. На так давно я перекупил у одного англичанина фирму по культивации жемчуга на полуострове Cape York, и теперь ищу надёжных партнёров. Мне потребуются и живые моллюски, и жемчуг хорошего качества. Я уже отослал твоему дяде Эдвину предложение о сотрудничестве, но хочу, чтобы ты услышал эту новость от меня» - японец испытующе смотрит на юношу, ожидая реакции на сказанное.

Борис не верит своему счастью: удача, которую он так долго и безуспешно умолял прийти, вошла в кафе, подмигнув ему весёлым рыжим глазом. С удобством устроившись на стилизованном под старину стуле с изогнутой спинкой, она, изящно скрестив длинные ноги, улыбается младшему Хансену белозубой улыбкой, бросившей на стены кафе отблеск жемчужного сияния.
 

На иллюстрации мастер культивации жемчуга за работой
Снимок из семейного архива Джона Хокингса


                Продолжение следует