О стратегии воображения

  Когда я впервые понял, что воображение не уступает ни одному из известных человечеству видов транспорта, мне было девять лет.
 В то время  в  нашем доме еще жило сонмище  умерших родственников, задерживавшаяся в стенах дольше, чем запах супа и свечного воска.
В тот год моя бабушка, которая знала о движении небес больше, чем сельский учитель, потому что всю жизнь сушила белье под звездами и разговаривала с луной как с неблагодарной дочерью, поставила передо мной таз с водой и велела смотреть в него до тех пор, пока я не перестану видеть собственное лицо.
Я долго не мог добиться от неё ясного объяснения для чего это всё нужно.
Она только пробормотала:
-Лучше, чем говорить о супе, лучше, взять его и съесть...

Сначала я увидел потолок, в котором многочисленными ладошками свисала облупившаяся краска; когда кто-нибудь из умерших хотел прогуляться, возникал сквозняк и эти ладошки приходили в движение.
 Потом, я увидел окно, в котором колыхался прямоугольник ослепительного дня, а потом вода потемнела, словно кто-то снизу задернул занавес.
  Тогда в этой обыкновенной пластиковой  посуде, где еще недавно плавала мыльная пена, открылась такая глубина, что мне стало страшно  не только пошевелиться, но даже вздохнуть.
Я увидел не дно, а спиральное скопление огней, медленно вращавшееся, как праздничная карусель, забытая посреди ночи.
Один огонёк был синим, другой янтарным, третий мигал так тревожно, будто звал кого-то, а потом взял и уснул.
Я не знал тогда слова «галактика», но уже познал головокружение от расстояния.

— Не бойся,хлопнув меня по плечу — сказала бабушка,где-то у меня над головой,— Это далеко только для ног.

В ту секунду я оказался там.

Я не имею в виду, что мое тело исчезло из кухни, где кипело молоко и мухи били в стекло, а имею в виду нечто более удивительное и, по причине своей обыденности, менее признаваемое.
Все, что во мне умело быть мной, — внимание, чувство, вопрос, изумление, способность отличить холод от тоски и свет от надежды, — перенеслось к тем звездам быстрее, чем соседский крик долетал от ворот до колодца.
Я увидел изогнутые рукава света, черные промежутки между ними, похожие на паузы в дыхании великана, и понял, что расстояние — не всегда про путь, а иногда про силу внутреннего допуска.

С тех пор я много раз путешествовал таким способом и, поскольку прожил достаточно долго, чтобы утратить стыд перед недоверчивыми людьми, могу привести убедительные примеры, тем более что именно результаты, а не восторги, отличают стратегию от каприза.

Первый случай принес практическую пользу. Мне было семнадцать, я был безнадежно влюблен в девушку с голосом столь тихим, что после разговора с ней мне всегда казалось, будто я вспоминаю не слова, а ветер, шевеливший занавеску. Она заболела лихорадкой, и врач, единственный на три поселка, сказал, что если температура продержится еще ночь, ей может стать хуже.
Я сидел у дома, слушая, как в саду дозревают плоды, и от бессилия начал представлять ее тело не как место болезни, а как маленькую планету, окруженную бурями. Болезнь в моем воображении выглядела как красный циклон, вращавшийся над морем крови. Я мысленно поднялся над этой планетой, будто астроном над картой неизвестного мира, и стал искать, где буря слабее всего. Мне пришла навязчивая мысль: холодные компрессы надо класть не только на лоб, как делали все женщины дома, но и на запястья, шею, сгибы рук, где пульс подходит близко к поверхности, словно ручьи к плодородной земле.

Я не утверждаю, что добыл знание непосредственно из созвездий, как пророк, которому вручили медицинский справочник. Скорее, далекий полет воображения заставил меня увидеть знакомое под иным углом. Мы сделали так, как я сказал, и к рассвету жар спал. Спустя годы доктор назвал бы это интуитивным распознаванием теплообмена, но в ту ночь для меня это было первым доказательством того, что дальние путешествия воображения возвращаются не с сувенирами, а с решениями.

Второй пример касается страха. Уже взрослым я однажды должен был уехать из города, где хоронили людей быстрее, чем успевали записывать их имена. В ту эпоху даже собаки лаяли с опаской, словно боялись быть свидетелями. Я не мог решиться на дорогу, потому что каждая дорога казалась продолжением кладбища. Тогда я лег на пол в пустой комнате и вообразил, что мой страх — это не чувство, а гравитация маленькой черной звезды, случайно образовавшейся в груди. Я представил, как выхожу за пределы ее притяжения, метр за метром, как космонавт, обучающийся жить не по закону падения, а по закону выбора.
Через час я встал уже другим человеком: опасность не исчезла, но перестала быть вселенной.
Я уехал на следующий день, и это спасло мне жизнь. Через неделю дом напротив моего бывшего жилья был расстрелян, а в моем окне нашли три пули, похожие на неправильно поставленные запятые.

Третий пример может показаться самым слабым, потому что касается не выживания, а понимания, однако именно он окончательно убедил меня, что воображение — стратегия космического развития, а не просто домашний театр для одиноких умов.
В старости, когда все воспоминания начинают спорить друг с другом, как нищие из одного квартала, я стал терять чувство времени.
Детство вмешивалось в утро, покойники входили в день раньше живых, а вчерашний разговор звучал древнее библейских строк.
Я испугался не смерти, а распада внутренней карты.
Тогда я придумал, что память — это звездное небо, а события жизни — созвездия, которые существуют не потому, что звезды рядом, а потому, что мы научились соединять их линиями.
Я сел и начал выстраивать свою жизнь как астрономический атлас: вот созвездие Дождливой Кухни, где бабушка впервые открыла мне бездну в тазу;
вот созвездие Лихорадки, где любовь научила меня точности;
вот созвездие Бегства, где страх впервые стал измерим.
И пока я соединял эти далекие точки, моя жизнь вновь обрела форму. С тех пор я советую старикам не вспоминать подряд, а строить небо.

Если вы спросите меня, в чем именно состоит специфика этой стратегии, я отвечу без церемоний.

Ее сильная сторона — скорость. Ни один двигатель не переносит внимание так быстро, как допущение. Достаточно одной внутренней команды, и вы уже рассматриваете себя с орбиты, свою беду — из другой эпохи, свою задачу — с края галактики, где она перестает казаться окончательной. Воображение мгновенно меняет масштаб, а это часто важнее, чем менять обстоятельства. Человек гибнет не только от боли, но и от неправильного расстояния до нее.

Вторая сильная сторона — дешевизна и доступность.
Для такого путешествия не нужен металл, не нужна виза, не нужен кислородный баллон, не нужен даже свет.
Нужна лишь дисциплина внутреннего взгляда.
Бедняк способен улететь дальше богача, если умеет сосредоточиться.
Ребенок, старуха, больной, заключенный, человек в очереди, солдат в окопе — все обладают этим транспортом, даже если не называют его так.

Третья сила — преобразование опыта.
Воображение не просто уносит вас в иные миры; оно возвращает мир измененным. После хорошего внутреннего полета ложка, болезнь, письмо, ссора, старение — все это уже не выглядит прежним.
Стратегия работает именно в возвращении.
Не тот путешественник ценен, кто видел невообразимое, а тот, кто после возвращения иначе ставит стул, лечит жар, прощает брата, строит дом или выбирает час для отъезда.

Но было бы не корректно, говорить о стратегии только с позитивной  стороны. Особенно, когда хочешь её порекомендовать для другого человека. Следует сказать и о слабых сторонах этой стратегии.

Слабость этой стратегии в том, что она необычайно соблазнительна. Человек, однажды понявший, как легко пересекать бездны в уме, может разлюбить трудные земные перемещения. Он может начать предпочитать воображаемое примирение настоящему разговору, воображаемую книгу — написанной, воображаемую отвагу — совершенному поступку, воображаемую любовь — совместной жизни с ее насморком, счетами и дурным характером. И тогда космическое развитие превращается в уютную форму бегства.

Вторая слабость — невозможность коллективной проверки. Когда моряк возвращается из плавания, он привозит соль на сапогах. Когда астроном открывает комету, он приносит расчеты. Когда странник воображения говорит, что видел в дальней галактике устройство собственной печали, ему верят лишь те, кто сам хоть раз летал тем же способом. Поэтому эта стратегия требует внутренней честности больше, чем любая другая. Легко спутать открытие с фантазией, прозрение — с самовнушением, а плодотворную метафору — с бредом.

Третья слабость — зависимость от качества души. Испорченное воображение летает так же быстро, как великодушное, но прибывает в иные места. Один человек, взглянув изнутри на вселенную, возвращается мягче. Другой — лишь искуснее в самообмане. Воображение увеличивает не только свободу, но и то, что в вас уже есть. Оно как звездный телескоп: подносит ближе и ангела, и паука.

И все же, прожив жизнь, достаточно долгую, чтобы увидеть, как инженеры уменьшают расстояния между городами, а ненависть по-прежнему оставляет между сердцами пропасти шире чем расстояние от Земли до Марса, я остаюсь верен своей первой стратегии.
Я не говорю, что воображение заменит корабли, формулы, телескопы или долгие годы исследований далеких космических объектов.
 Но я уверен, что если бы в школах был бы предмет по развитию воображения, наше восприятие этой жизни было бы гораздо ярче...