Крештак 3

То помещение, что выделили ему для отдыха, ведь тело человека требует ухода — эта хрупкая оболочка, как старая посудина, дает трещины без сна, он упал на старенькую железную сетчатую кровать с матрацем из соломы. Кровать жалобно скрипнула, приняв его вес. Глаза закрылись, не обращая внимания на специфический запах в этом брошенном доме — заснул. Проснулся от ярких лучей солнца, струившихся в разбитое окно, лучи скользили по полу, как желтые ножи, резали темноту.

Он потянулся, почувствовал все ароматы этого помещения — прелую тряпку, мышиный помет, пыль. Огляделся: саквояж стоял рядом, верный пес. Порывшись в кармане сумки, достал небольшой флакончик в виде пробирки. Взболтал ее и открыл. Запах летнего луга — медовый, густой, с нотками мятной прохлады — перебил вонючий запах прелых вещей. Крештак сделал три глотка и расплылся в довольной улыбке.
Глаза заблестели жизненной энергией, как два окна, в которые кто-то впустил свет, и грим не скрыл минутной молодости его лица, преобразившегося после этого эликсира. Крештак закрыл пробирку — и облик стал опять прежнего старичка: морщины легли на свои места, плечи ссутулились. Посмотрел в зеркальный смартфон, поискал на карте новую точку поручения. Включил навигатор, поднял саквояж и направился к выходу. Днем переноситься было запрещено — правило жесткое, как удар посоха об пол.

Крештак вышел из заброшенного дома и пошел по цветущей улице вдоль низеньких домов, потом через парк — к высоким домам.
Пока он шел, рассматривал прохожих и окружающую природу, которую так искусно сотворил Всевышний. Но небо заволокло тучами, и полил дождь. Большие капли падали на землю, разбивались на мелкие брызги, как маленькие взрывы, мочили и без того грязные брюки и старые ботинки. Он закутался в старенький пиджачок и упорно шел к следующему заданию, как мокрая ворона.
Возле подъезда остановился и поднял голову, ища нужное окно. На лицо падали крупные капли, а он все разглядывал дом. К подъезду подошла женщина, с ней рядом шел паренек лет так тринадцати. Паренек прошел мимо Крештака и открыл подъездную дверь. Женщина оглядела незнакомца в старых, почти промокших вещах и заговорила:
— Мужчина, вы совсем промокли. Пойдемте к нам в дом, я вам другую одежду дам, — она дотронулась до рукава Крештака.

Тот вздрогнул, прикосновение обожгло, как напоминание: ты не отсюда, посмотрел на печальное лицо и согласился. Очки надеть он не успел, да и в доме это уже не сделаешь, заметят, спросят, а объяснять нечего. Женщина поднималась по лестнице с Крештаком, паренек давно убежал вперед, хлопнул дверью в квартиру.
— Вы заблудились? — учтиво спросила женщина.
Крештак мотнул головой. Он шел молча, обдумывая, как быть в гостях. Такого поворота он не ожидал — но мокрые вещи переодеть хотелось, и выпить теплого чая. Слишком человеческие желания для ангела.
— Меня Зинаида зовут. А вас как? — спросила женщина.
— К- Коля, — он запнулся, прозвучало имя, как чужой пиджак.
— Коля. Николай, значит, — она тепло улыбнулась. — Так, моего отца звали. Проходите. Сейчас чайку попьем, я вам брюки подберу и свитерок с курточкой, да, может, и ботинки найдутся, — она открыла дверь. — Василий, а ну, поставь чайник на плиту! Мы гостя чаем напоим.

Василий прошел на кухню, не глядя на мать. Зинаида провела гостя и посадила на кухонный табурет. Крештак огляделся: кухня с печкой и кухонным гарнитуром, чисто, бедно, но с любовью. Но вот что привлекло его, все столы заставлены цилиндрическими предметами, где лежали какие-то штуки, сразу и не понять. Вошла Зинаида и пояснила:
— Это сушилки. Я сушу овощи для солдат. Мы потом собираемся на первом этаже у Степановны и фасуем борщи быстрого приготовления. Я и тебе дам: сможешь, где кипятка найти — заваришь и покушаешь, — она улыбнулась, и морщинки собрались у глаз, делая ее лицо миловидным, как печеное яблоко.
Потом она притащила откуда-то брюки и два свитера, легкую ветровку и две пары ботинок. Крештака проводила в ванную и предложила перемерить. Он надел все — подошло, как родное. Ненадолго, пока никто не видит, надел очки. И все вокруг изменилось: он увидел, как по дому ходит зеленая тоска — тяжелая, склизкая, как плесень. Она ползала по стенам, заглядывала в углы, обвивала сердце Зинаиды. Он знал, что это не его поручение, навигатор указал другой адрес, но помочь доброй женщине захотелось так остро, до боли в груди.

Потом они сели пить чай с бутербродами. А Зинаида рассказывала ему обо всем, что приходило в голову, как река, которая давно ждала берега.
— Вот давеча собирали мы гречневую кашу, а перед этим — сникерс солдатский из сала, чеснока и специй, — она сделала еще один бутерброд и подала Крештаку. — Ты кушай, кушай.
— Спасибо, уже сытый, — допивал он чай, хотя внутри все сжималось от ее доброты.
— А у меня старший сын на передовой. Уже как год, как ушел. Давно его не видела. Тоскую я по нему, — она тяжело вздохнула. — Лишь бы живой вернулся, да поскорей выстрелы победы прозвучали.

На глазах Зинаиды навернулись слезы. Она торопливо смахнула слезинки, как росу с травы, и подлила в кружку кипяточку.
— Спасибо. Вы добрая женщина, — поблагодарил Крештак. — А где же ваш муж?
— Да умер уже пять лет назад от ковида, — теперь она плакала, и слезы скатывались по щекам на пол — кап, кап, кап как часы, которые отсчитывают чужую боль.
Из комнаты раздался голос сына:
— Мам, не плачь. Ты же знаешь, сердце надо беречь!
— Да знаю я, Васенька. Да сердцу не прикажешь, — ответила она, и в голосе была такая тоска, что Крештак не выдержал.

Он попросился в туалет и надел там очки. Теперь он видел, как тоска усиливает боль по потере мужа и сына — она не просто сидела в углу, она питалась слезами, толстела, зеленела ярче. Начал произносить слова — тихо, почти беззвучно. Все замерли. Крештак вышел из туалета, открыл саквояж, достал пустой сосуд и откупорил пробку.

Тоска, почуяв опасность, заметалась. Пыталась вырваться, стала уползать в вентиляцию — зеленая, склизкая, с крошечными глазками-бусинками. Он подошел ближе, протянул сосуд вперед, но запнулся за обувь на полу и остановился на долю секунды.

Крештак сбился, и слова оборвались. Тоска юркнула в вентиляционную решетку, оставив после себя мокрый зеленый след и едкое хихиканье как комариный писк.
Драгоценные секунды упущены. Крештак тяжело вздохнул, закрыл сосуд и сокрушенно произнес, больше для себя, чем для кого-то еще:
— Есть распоряжение и только его выполнять. В этом доме еще не готовы расстаться с тоской.

Но в квартире что-то изменилось. Энергия очистилась — не полностью, но стала светлее, как будто окно протерли от грязи.
Крештак убрал сосуд в саквояж, прошептал слова возврата, все опять ожило, задышало, задвигалось. В доме опять раздался звонок. Зинаида хлопнула в ладоши, от этого хлопка зеленый след на полу вздрогнул и растаял. Она побежала открывать дверь. На пороге стоял живой ее старший сын.
Продолжение следует...