Дорожный роман

«На первую зелень, - такой девиз мы с моим приятелем профессором Зильберштейном придумали для этой турпоездки. Ещё и черёмуха не распустилась, в оврагах белел снег, но лес за окном автобуса уже утопал в туманах цвета лайм.
Профессор провожал взглядом каждое дерево, каждый куст и восклицал:
-Май! Милый май!
Таким образом он утешался словами Чехова из рассказа «Учитель словесности». А я думал, как мало чеховских мотивов осталось в нашей жизни. Один из них - этот майский свет. Это любовное волнение от очередной весны не похожей ни на какую другую.
В автобусе кроме нас, двух перезрелых бодрячков, сдружившихся на спортплощадке в городском парке, ехало человек тридцать бойких бабушек и вдовушек.
По своему обычаю после посадки они сразу прониклись необходимостью в особом женском единении, и наиболее активные из них вступили в борьбу за негласное лидерство.
Оставаясь в стороне от игры матримониальных страстей, мы с профессором однако внимательно следили за ходом действия.
Нельзя было не заметить, что в феерии реплик, поз и жестов, в хаосе выкриков и смеха выделялась боевая грудастая весьма зрелая красавица с царственной выправкой. На ней была молодёжная курточка из красной кожи, спортивные брюки со шнурком. Она была коротко по-мальчишески стрижена и покрашена в белый-платиновый.
Она говорила от имени всех нас, явно заимствуя в выражении у экскурсовода:
-Друзья мои!..
И к ней уже обращались по имени отчеству – Екатерина Ивановна – хотя никто её вроде бы не представлял.
В её свете штатный экскурсовод Ольга Григорьевна - рабочая лошадка туристического бизнеса, в платочке и вязаной кофте - оказалась в тени. Благодушно улыбалась, сидя на своём троне рядом с водителем. Она знала, что достаточно включить микрофон и заговорить, порядок тотчас восстановится, она будет главная. И давала женщинам высказаться.
Но даже после старта нашего корабля пенсионеров мощный голос Екатерины Ивановны нет-нет да и перекрывал звук динамиков, вынуждая экскурсовода замолкать. Тем более, что все её высказывания ложились, что называется, в строку, были умны, милы и смешны, хотя часто и - с интимным уклоном на грани приличия. Вот хотя бы эта реплика на рассказ Ольги Григорьевны о несчастливом браке одного из наших литературных гениев:
-Самое большое испытание в отношениях, это не первый поцелуй, а первый пук, - сказала Екатерина Ивановна.
Все засмеялись, и мой друг профессор Зильберштейн пуще всех, - раскатисто и зычно. Я поглядел на него с удивлением. Глаза его сияли. Он привстал на сидении, извернул голову, чтобы разглядеть на задних рядах весёлую туристку. В ответ на столь пылкое внимание она помахала ему рукой.
Что-то вроде обмена энергиями произошло между ними. Причём по профессору попало основательно. Он сидел словно осенённый открытием какой-то недоказуемой теоремы. Вроде бы доказал, но не мог поверить в удачу.
За окном автобуса открывались бирюзовые поля озимых с белой церковью на горизонте. Не отставая от нас летели вереницы уток. Природа в полной мере преподносила нам всё то, за чем мы ехали. Я толкнул профессора локтем и указал на чудесную берёзовую рощу за окном. Пейзаж его явно не заинтересовал. Он смотрел на меня и блаженно улыбался, давая мне понять, что перед его внутренним зрением предстояла сейчас  картина неизмеримо более волнительная: эта женщина на последнем ряду.
Речь экскурсовода его уже не трогала. Но он вскидывал голову и пристально вслушивался в голос Екатерины Ивановны всякий раз, когда она что-то выкрикивала. Привставал и оглядывался на неё. После чего тяжко опускался в кресло и словно бы опять начинал усиленно обдумывать какую-то свою теорему.
Автобус съехал с трассы и встал под сосцы бензозаправки.
Я вышел покурить, а когда вернулся, то обнаружил, что моё место занято. Рядом с профессором царственно восседала Екатерина Ивановна. Она «сделала мне ручкой». Я кивнул и далее поехал на заднем сидении в одиночестве, размышляя о предательстве, которое, конечно, случается в дружбе, но всегда бывает неожиданным.
В общем-то, профессору было простительно. Он давно тяготился вдовством, душой согревался у меня дома  в добром обхождении моей супруги. И, как оказалось, не терял надежды на обретение собственной.
Вечером в номере гостиницы он рассказывал мне о начинающемся романе уже совсем как влюблённый.
Восхищался красотой и статью Екатерины Ивановны. Будучи человеком логической мысли, разбирал её достоинства по косточкам (загибал пальцы).
Начал с мизинца:
-Интеллект в ней бьёт ключом. С ней будет о чём поговорить.
Загнул безымянный:
-В ней чувствуется здоровое народное начало.
Взялся за средний палец и тихо произнёс:
-Она похожа на мою покойную Анечку.
Подумал и добавил:
-В профиль.
И только тогда решительно загнул и средний палец.
Под воздействием любовных волнений профессора на следующий день  я стал внимательнее присматриваться к его избраннице.
В ней то и дело проявлялась обострённая чувственность.
В одном из храмов она стала созывать нас вокруг себя, обнаружив икону, потускневшую в одном углу, - зацелованную прихожанами.
-Какие страстные здесь христиане! – говорила она, смеясь и рассыпая по нам лучистый взор отнюдь не религиозного свойства.
В гончарной мастерской она села за станок, раскрутила на круге кусок мягкой глины, стараясь вылепить вазу. Но глина из её рук полезла вверх торчком, превращаясь, на взгляд Екатерины Ивановны, во что-то интимное.
-Ой, не могу! – повторяла она трясясь в конвульсиях смеха.
В то время как многие женщины засмущались и отвернулись.
Я заметил,  как мой друг профессор тоже закашлялся, но мужественно преодолел замешательство и растянул рот в подобострастной улыбке.
Номер в гостинице у нас с ним был на двоих. После трудового туристического дня я быстро укладывался в постель. А у профессора в этой поездке будто открылось второе дыхание. Он до ночи вдохновенно корпел над ноутбуком, писал статью для научного журнала. Совсем было забросил творчество, а тут вдруг его понесло. Засыпая, я глядел как он яростно протирал очки,
делал страшное лицо…Выпячивал толстые губы…Гневно хмурил седые брови…Творил...
-Дело кажется идёт к серьёзным отношениям, Сеня. – сказал я, засыпая. - Смотри, не попадись.
-Что ты имеешь в виду под серьёзными отношениями?- сказал он, внимательно поглядев на меня.
-Ну, конечно же, не твою любимую теорию гравитации.
-Что же тогда?
-Предположим, женитьбу.
-А почему бы и нет, – ответил он легко и просто, как бы между делом.
Жизнь в турпоездке сплачивает людей. Образовывается некая общность, что-то вроде семьи, тем более, что большинство составляют женщины. Они ревностно следят друг за другом на почве взаимодействия с мужчинами. Могут коллективным неприятием испортить человеку весь праздник. Краткосрочные утехи в номерах не приветствуются. От таких отворачиваются. Всё остальное – пожалуйста.
Парочка наших голубков источала серьёзность намерений. На них было приятно смотреть. Сдержанный интеллигентный Зильберштейн и смешливая простушка себе на уме Екатерина Ивановна составляли идеальную пару. Каждая женщина была бы не прочь занять место рядом с таким умником. И они радовались за удачливую  подругу.
На последней ночёвке профессор Зильберштейн не присел за стол, а всё ходил по номеру гостиницы из угла в угол. Вдруг останавливался и прислушивался к смеху Екатерины Ивановны за стеной в соседней комнате. Млел от приятных переживаний. И говорил не переставая.
Перед тем как уснуть, угасающим сознанием я уловил его слова: «Поговорить…Непременно поговорить…Пусть не прямо, но серьёзно…»
На следующий день последним на нашем туристическом маршруте был невзрачный, плоский городок, давно отживший свой век и славный только тем, что здесь родился поручик Ржевский.
Наш автобус остановился на площади перед памятником этому обаятельному бузотёру и охальнику. Бронзовый – кудрявый и усатый, он лихо восседал на спинке скамьи в гусарском ментике и с кивером на локте.
Мы столпились вокруг него. В каждом городке теперь встретишь подобную бронзовую куклу на потеху публике, - персонажа местного фольклора, забавного кумира прошлых лет.
Ровным строгим тоном опытного гида наша Ольга Григорьевна поведала о родословной поручика. О его геройстве в Бородинской битве. О его нежной сыновней любви к матушке. О первой неудачной любви, и – по Фрейду – сделала разбор особенностей его психики в отношении женщин. Всё чинно, пристойно.
Наблюдая краем глаза за Екатериной Ивановной, стоящей под руку с моим другом, я заметил её необычную бледность, что свидетельствовало о сильном волнении. Она негодующе поглядывала на Ольгу Григорьевну, когда наш воспитанный гид рассуждал о врождённой робости поручика, о его болезненных склонностях в общении с женским полом. В частности Ольга Григорьевна  сказала:
-У Дмитрия Ивановича Ржевского были проблемы в плане либидо и сублимации.
Услышав это, Екатерина Ивановна вскинула руку и стала трясти ею, как школьница за партой.
Ей было позволено высказаться.
-Ваш чокнутый Фрейд никаким боком не касается нашего знаменитого красавца. Природа русского человека для европейцев непостижима.
Ольга Григорьевна не находила слов для возражения.
-Я хочу рассказать одну историю о поручике, - выпалила Екатерина Ивановна.
Ольга Григорьевна не препятствовала в надежде на общее благоразумие и воспитанность её подопечных, в том числе и этой говоруньи.
Екатерина Ивановна встала перед бронзовым героем фольклора, с обожанием глядя ему в «глаза», и начала в стиле женского стендапа:
- Молодой гусар спросил у поручика Ржевского, как ему удаётся пользоваться таким успехом у женщин.
- Очень просто, - ответил Ржевский, - нужно подойти к женщине и сказать…
Далее в монологе несколько раз с алых уст милейшей Екатерины Ивановны слетело грубое гусарское словцо из сугубо мужского лексикона.
Нас всех словно током ударило.
Я даже услышал «фу» из рядов наших праведниц.
Растерянно моргала и неосторожная Ольга Григорьевна. Да и мне было как-то не по себе.
А Екатерина Ивановна победно оглядевшись, взволнованная как пионерка, впервые рассказавшая на школьном концерте стишки про мячик, с решительным видом вернулась  к профессору Зильберштейну, взяла его под руку и притиснула.
Было видно, что у Екатерины Ивановны внутри всё клокотало, в ней  бушевала нерастраченная энергия.
Профессор тоже был обескуражен. Неловко, одной свободной рукой он протирал платком очки, - но держался молодцом.
Они по-прежнему оставались неразлучными.
Ехали сидя рядом. Но я видел, что с приближением к концу путешествия профессор становился всё более мрачным и задумчивым. Видимо он собирался с духом, чтобы объясниться с Екатериной Ивановной по поводу своих нежных чувств, - решил я.
Задумчивость профессора была столь глубока, что Екатерине Ивановне для привлечения внимания к себе приходилось махать ладонью перед его  лицом и спрашивать: «С тобой всё хорошо, Сенечка?»
А в конце поездки на выходе из автобуса уже не он ей, а она ему подала руку, как больному. И на пути к станции метро придерживала его за талию.
На следующий день на спортплощадке я увидел профессора Зильберштейна задумчиво сидящим на велотренажёре.
-Сколько намотал, Сеня? В следующий заезд попробуй всё-таки педали крутить, - сказал я поздоровавшись.
Он принялся крутить, словно ждал от меня этого толчка.
Я сел на тренажёр рядом и мы стали крутить вдвоём.
Постепенно завязался разговор.
«Притормаживая», замирая на месте, профессор вслух разбирал свои чувства, кардинально изменившиеся у него за  ночь в его холостяцкой квартире.
В конце концов он прямо сказал, что остыл к Екатерине Ивановне.
-Но почему так резко, Сеня?
-Всё дело в этом ужасном слове! – сказал он.
-В каком таком ещё слове?
Профессор вздохнул.
-Я даже не могу его повторить.
Я догадывался о каком слове шла речь.
Мне тоже это слово в скетче Екатерины Ивановны о поручике Ржевском показалось, мягко говоря, лишним. Как бы чрезмерно народным. Конечно, моё деревенское происхождение не остановило бы меня сейчас произнести его. Но не хотелось ещё раз травмировать старого интеллигента в пятом поколении.
По своей литературной привычке я делал морфологический разбор этого слова. Корень был футбольный. Одиннадцатиметровый. Приставка короткая, динамичная - «в». И суффикс юркий. Словечко из ряда  вколотить, впаять, влупить.
И вот что странно, чем больше я углублялся в теорию русского языка, на разные лады озвучивая это слово в голове, тем менее обнаруживал в нём неприличия.
Но как только изрекал хотя бы шёпотом, для себя, сразу получал словно бы удар ниже пояса и вполне оправдывал своего друга в его отказе от продолжения знакомства с Екатериной Ивановной с видом на брак.
«Какие мы нежные, - думал я, глядя на профессора.
Он утирал пот со лба.
Мы крутили педали, думая о своём.
Поездка «на первую зелень» с каждым оборотом колеса отодвигалась всё дальше в прошлое.
Милый май добрался и до Москвы.
Пахло тополиными почками.