Плоды безвременной кончины. Глава 1

Сентябрь 1534 года. Москва

Осень в тот год ворвалась в Москву рано, бесприютно и жестко. К концу сентября зарядили ледяные, секущие дожди; небо намертво затянуло свинцовой коркой. К вечеру поднялся порывистый, воющий ветер. Он с корнем выдирал из кромок деревьев последние пожелтевшие листья и швырял их в непроглядную, вязкую тьму.

Город вымер. На улицах, утопавших в глубокой, раскисшей глине, воцарилась глухая, зловещая тишина. Ни конного перестука, ни шагов случайного пешехода. Из соображений безопасности — да и ради копеечной экономии лучин — москвичи гасили огни с первыми сумерками. Сквозь плотную пелену дождя невозможно было разглядеть даже силуэта соседского забора.

По разбитой Воздвиженке, забирая к востоку — в сторону глухих стен Кремля — шагом двигался всадник. Борис Дятлов продрог до костей. С его тяжелого суконного охабня ручьями стекала грязная вода, а конь то и дело спотыкался в невидимых колдобинах.
В свои молодые годы Борис занимал завидное место — он служил старшим ловчим при дворе самого великого князя Василия Ивановича. Покойный государь искренне любил сметливого парня, приблизил его к престолу и осыпал милостями. Разумеется, это вызывало глухую, ядовитую зависть у старых придворных чинов.

Но за внешним блеском княжеского фавора скрывалась горькая правда. Отец Бориса, Василий Дятлов, происходил из худородных дворян. Боярскую шапку он получил от Ивана III за личную, исключительную услугу. Честь была велика, но казны к ней не приложили. Старик Дятлов всю жизнь прослужил честно, взяток не брал, чужого не хватал и умер в беспросветной нищете. Борису в наследство досталась лишь крошечная подмосковная деревенька с покосившейся, продуваемой ветрами усадьбой.

Конь остановился. Впереди, едва различимый в темноте, вырос глухой, бесконечно длинный бревенчатый забор. За ним угадывались контуры векового господского сада и чернеющие в глубине огромные, рубленые хоромы. Это было подворье Ивана Юрьевича Шигоны-Поджогина — великокняжеского дворецкого, одного из самых могущественных и богатых вельмож государства.

Борис воровато огляделся по сторонам, вслушиваясь в свист ветра. Убедившись, что на улице нет стражи, он бесшумно скользнул из седла в чавкающую грязь.
Привязав поводья к наспех вбитому в землю деревянному колу, Борис на секунду замер. Сердце колотилось в самые ребра, заглушая свист ветра. Один неверный шаг, один скрип половицы — и холопы Шигоны затравят его собаками, а сам боярин заживо сгноит в порубе. Но страсть была сильнее страха. Перемахнув через мокрые, склизкие бревна забора, ловчий мягко приземлился на палую листву.

Здесь, в глубине огромного боярского сада, ветер утих, но запахи осени проступили отчетливее: пахло прелой землей, горькой мокрой корой и терпким духом увядающих яблонь. Крадучись, едва дыша и придерживая рукой рукоять ножа, Борис двинулся по едва заметной, раскисшей от дождя тропинке. Впереди, окруженная вековыми деревьями, темнела резная беседка.

Это было не просто садовое укрытие, а настоящая барская прихоть, кричащая о немыслимом богатстве хозяина. Окна беседки были полукруглыми, и в них — Борис протянул руку и коснулся пальцами холодной, гладкой поверхности — было вставлено настоящее привозное стекло. В те годы подобная роскошь почиталась за чудо, доступное лишь царям да первейшим вельможам. Нащупав тяжелое кольцо двери, он потянул его на себя. Засова не было. Ловчий бесшумно скользнул внутрь и затворил за собой дверь, отсекая яростный шум ненастной ночи.

Внутри пахло сухим деревом, воском и застоявшимся летним теплом. Посредине угадывался массивный, искусно вырезанный дубовый стол, вдоль стен тянулись широкие, обитые сукном скамьи. Летом, в душный послеобеденный зной, сам Иван Юрьевич Шигона любил сидеть здесь, лениво обмахиваясь от мух и наблюдая за своими владениями. Теперь же здесь правил бал холодный сентябрь.

Продрогший Борис сбросил с плеч отяжелевший, насквозь промокший охабень. Тот с глухим шлепком упал на пол. Ловчий остался в одном щегольском полукафтанье из тонкого голубого сукна, густо расшитом серебряной нитью. Прислонившись спиной к бревенчатой стене, он пытался унять дрожь — то ли от сырости, то ли от сосущего под ложечкой страха.

В блеклом полумраке беседки Борис казался статным изваянием: широкоплечий, с едва пробившимися усами и молодой, аккуратной бородой. Но его обычно шальные, черные глаза, всегда полные отваги и веселья, сейчас были подернуты мутной пленкой глухой тоски. Тяжелая, нерадостная дума камнем давила на грудь, мешая дышать.

Да и как тут было не припечалиться? Полюбил на свою беду. Полюбил Наденьку так, что свет клином сошелся — пуще собственной жизни. Самое сладкое и самое горькое было в том, что и боярышня ответила ему взамен — чистой, робкой, первой девичьей любовью. Но между ними стояла непреодолимая стена. Боярин Шигона Дятлова презирал, считая нищим выскочкой, недостойным даже взгляда его дочери. Обида на сословную спесь хозяина этого богатого подворья жгла Борису сердце сильнее, чем осенний сквозняк, пробивавшийся сквозь щели резных стен.

О свадьбе с Наденькой нечего было и грезить. Разве спесивый, разжиревший на казенных харчах старик уступит первейшую московскую красавицу, писаную девицу, безродному бедняку?

Борис принялся мерить шагами скрипучие половицы беседки, до боли сжимая кулаки. В голове набатом стучали злые, горькие мысли: «Не о таком зяте старый хрыч мечтает, ох не о таком… За именитого боярина прочит, не иначе. За князя родовитого, чтоб золотом Надю осыпал, отдаст. А придет ли моя голубка сегодня? Обещала ведь, сулила прийти… Буду ждать. До самого утра здесь просижу, околею, а дождусь — вдруг проскользнет мимо стражи?»

В темноте, под аккомпанемент бьющего в стеклянные окна дождя, Борис невольно погрузился в воспоминания о том, как завязался их тайный, безумный роман.
А началось все с небывалого пира. Шигона тогда созвал к себе, казалось, всю Москву. Столы ломились от заморских вин и дичи, а во главе палаты восседал сам великий князь со всем семейством и ближней свитой. Был среди приглашенных чинов и молодой ловчий Дятлов.

Старый боярин Шигона славился крутым и своенравным норовом — даже вековые обычаи допетровской Руси были ему не указ. Вопреки строгому закону терема, велевшему прятать девиц от мужского глаза, он вывел юную Надежду к гостям. Вместе со своей теткой, дородной боярыней Анной Юрьевной, Надя обходила столы, кланялась и подносила чарки дорогим гостям.

Там, среди пьяного шума, блеска золотой посуды и тяжелого угара восковых свечей, их взгляды встретились в первый раз. В груди у Бориса тогда словно оборвалось что-то, а Надя густо, до корней волос, покраснела и едва не выронила серебряный поднос. Любовь вспыхнула мгновенно, как сухой порох.

Потом потянулись недели тайных, редких встреч. Сперва они лишь обменивались робкими взглядами в полумраке церкви, под строгий распев клироса. Но удалой ловчий не привык отступать: он отыскал лазейку в густом, запущенном боярском саду и стал пробираться туда летними ночами — чуть ли не каждую неделю, рискуя головой.

Разумеется, Надя не могла выйти в сад одна — за ней тенью следовала строгая старуха-нянька Марковна. Но Борис быстро понял, чем укротить верную служанку. Звонкая монета, которая и в те далекие времена решала на Руси любые расчеты, сотворила чудо. Подучив увесистый кошель, Марковна хоть и ворчала для вида, крестилась на купола и поминала грех, но все же безвольно отходила в сторону, позволяя влюбленным шептаться под сенью яблоневых ветвей.