Ноша. Глава 5

Глава 5. Горькая чаша

Лес отпустил его так же внезапно, как и принял. Перевернутые деревья остались позади, сменившись открытым пространством, от которого веяло могильным холодом и бесконечным покоем. Перед Игнатом расстилалась река. Но это не была вода в привычном понимании: в русле, лениво переплетаясь и шелестя, колыхалась забудь-трава. Откуда он знал название, Игнат не помнил, но в знании этом не сомневался. Серая, пыльная, она напоминала клубки змей, которые не кусают, а лишь ласково обвивают лодыжки, заставляя забыть, зачем ты вообще куда-то шёл.

Единственный мост, горбатый и ненадёжный, уходил в туман на том берегу. А у самого подножия, рядом со сгнившей лодкой, застрявшей в густой траве, стоял мужик. Широкий в плечах, одетый в рванину мышиного цвета, он прятал лицо в густой тени от низко надвинутой шапки.

Игнат подошёл ближе.

Мужик не проронил ни слова, не шевельнулся. Лишь когда старый котёл на голове Игната негромко звякнул, он медленно, словно нехотя, поднял руки. В его ладонях была чаша — грубая, глиняная, наполненная мутным отваром, пахнущим полынью и старым снегом.

Игнат замер. В голове всплыло навязчивое, липкое слово, которое преследовало его ещё с опушки леса.

— Значит, опять? — спросил он и тут же поморщился.

Перевозчик (так окрестил его для себя Игнат) промолчал. Он лишь наклонил чашу, и отвар колыхнулся, отражая свинцовое небо. Игнат протянул руку, и его пальцы зависли над шершавой глиной. Вдруг его дёрнуло — как от удара. Мир смазался, серые берега Буяна исчезли, уступив место оглушительному прошлому.

Оно вспыхнуло не связным образом, а густым, удушливым ощущением. Рука — тяжёлая, чужая и своя одновременно. Она сжимала что-то массивное, пахнущее металлом и холодом. Глухой удар. Тот самый звук, который не спутаешь ни с чем — звук, с которым тяжёлый обух соприкасается с податливым деревом, ломая его. Вот только дерево под ним не хрустело, а вскрикнуло коротким, захлебнувшимся выдохом. Кто-то упал. Игнат видел только край кафтана, быстро темнеющий от чего-то густого. А потом перед ним открылось лицо упавшего человека.

Тишина. Такая страшная, что заложило уши.

Игнат резко вдохнул, возвращаясь в реальность. Его трясло. Котёл на голове казался раскалённым, хотя руки заледенели. Значит, вот за что его назвали Премудрым? За то, что он нашёл «мудрый» выход из спора? Или за то, что сумел скрыть содеянное так ловко, что даже сам почти забыл?

— Нет… — прошептал он, глядя на мутную жидкость. — Это не… не я…

Он сжал виски, чувствуя, как внутри ворочается та самая ошибка, которую старуха велела объяснить. «Но ведь это не моя ошибка…» — вспомнил Игнат. И тут же забыл.

Все равно. Если он выпьет — тяжесть уйдёт. Рука перестанет казаться своей. Удар в памяти затихнет, превратившись в неясный шорох. Он станет чистым, как тот туманный берег. А затем сделает, что должен.

Игнат посмотрел на перевозчика. Тот стоял неподвижно, но в его позе чувствовалось странное ожидание.

— Если я забуду, значит, это перестанет быть правдой? — спросил Игнат в пустоту. — Значит, я смогу пройти по мосту лёгким?

Он снова потянулся к чаше. Запах полыни обещал покой. Манил пустотой, в которой нет ни крови на кафтане, ни глухого звука удара. Но в последний момент он увидел своё отражение в отваре — человека с кастрюлей на голове, нелепого, растерянного, но живого. Себя.

Игнат медленно взял чашу. Она была тяжёлой и холодной, словно высеченной из речного льда. Запах полыни стал невыносимым, он заполнял лёгкие, вытесняя вонь гнилой тины и гари. «Один глоток, — подумал он, зажмуриваясь. — Один, чтобы только унять этот гул в голове».

Он приник к краю. Жидкость оказалась густой и маслянистой. С первым глотком по телу разлилось блаженное онемение. Страшный звук удара из воспоминания стал тише, словно его накрыли плотным слоем ваты. Со вторым глотком стёрлось лицо того, в кафтане — черты расплылись в серое пятно. Стало легко. Так легко, что Игнат почти перестал чувствовать тяжесть котла на плечах.

Он уже занёс чашу для третьего, решающего глотка, который должен был окончательно выбелить его душу, но вдруг замер. В наступившей тишине он потерял не только боль. Он перестал понимать, почему его рука вообще сжимает глиняный край. Если он забудет удар, то как он объяснит старухе свою… нет, не свою… ошибку? Тогда он превратится в пустой кувшин, в котором гуляет лишь ветер острова Буяна.

Игнат с силой отнял чашу от губ, едва не поперхнувшись. Резко отстранился, плеснув жидкостью на сапоги перевозчика. Горькое послевкусие обожгло горло.

— Нет! Не буду, — выдохнул он. — Пусть тянет. Пусть грызёт. Если я это забуду, то от меня останется только этот котёл. А я... хочу знать, чью жизнь я оборвал, прежде чем окончательно потеряю свою.

Он протянул чашу обратно. Руки дрожали, в голове царил хаос: половина воспоминания была подёрнута серой пеленой, а вторая половина жгла сильнее прежнего.

Перевозчик медленно принял сосуд. Его кожа, коснувшаяся пальцев Игната, была сухой и шершавой, как пергамент. Мужчина посмотрел в чашу, где ещё плескался отвергнутый отвар, чуть заметно качнул головой и отвернулся к реке, приглашающим жестом указывая на мост.

На мгновение Игнату показалось, что под тенью шапки блеснули глаза — не осуждающие, а скорее усталые. Плата была принята не выпитым отваром, а решением остаться собой. Даже если это «собой» пахло гарью и старой кровью.

Игнат, как во сне, ступил на скрипучие доски переправы.

— Значит, идём дальше, — пробормотал он, поправляя шлем.

Сзади послышался тихий всплеск. Перевозчик вылил содержимое чаши прямо в забудь-траву, которая тут же жадно зашелестела, поглощая чужую, невыпитую боль.