Розовый ужас

Елизавета Константиновна работала в школе учителем физики. Ей уже исполнилось шестьдесят лет, но на заслуженный отдых она не спешила. Учителей в школе не хватало, и Елизавета Константиновна, как прежде, продолжала учить детей. Талант педагога даётся не всем, к тому же женщина получала от своей работы удовольствие. Не сказать, что дети её любили, но донести знания до детских умов могла как никто хорошо. Она прекрасно умела удерживать внимание класса, и на уроках царила идеальная тишина и дисциплина. Спину она держала ровно, на голове ещё годов с 60-х красовалась высокая прическа типа «хала» или «улей». Строгий деловой костюм сидел по фигуре, и со спины она могла дать фору любой молодой женщине. Короче, оставалась в прекрасной форме. В таком же идеальном порядке содержался и дом, где она жила одна.
Единственный любимый сын жил отдельно, видимо, из-за тяжелого характера мамы… не принимающей ни одну из кандидаток в невесты. Женился очень поздно, в сорок лет и девушка, тоже будучи «в возрасте», не стала тянуть — забеременела сразу после заключения брака, не дав свекрови даже опомниться.
По сути, Елизавету Константиновну поставили перед фактом: девушка беременна и нужно срочно оформлять отношения. Это был первый серьёзный стресс за всю её жизнь. После смерти мужа. Вторым стал как раз переезд. Сын спешно съехал от матери и был таков! Его жена побоялась жить со свекровью. Проблемой стало и то, что Елизавета Константиновна не хотела принимать факт рождения внучки. Даже знать о её существовании после всего, что произошло ранее, не хотела.
Но по-настоящему разозлилась свекровушка, когда двухлетняя малышка переехала в её дом… Другого выхода не было: вскоре после родов невестка вдруг заболела. Елизавета Константиновна, покачиваясь из стороны в сторону, как китайский денежный болванчик, саркастически называла болезнь «воспалением хитрости». Невестка редко появлялась дома, недели, иногда месяцы проводя в больнице, и совсем не интересовалась дочкой — чувство тревожности, депрессия, панические атаки пугали порой даже скептически настроенную свекровь, так что ей невольно пришлось согласиться: невестка исхудала, под глазами залегли глубокие тени, она мучилась бессонницей и постоянно сидела на таблетках.
Сбагрить малышку на вторую бабушку у свекрови не получилось. Та жила в другом городе и помочь никак бы не смогла — дорабатывала последний год до пенсии. Уйти с работы раньше было бы равнозначно тому, чтобы остаться без средств к существованию потом. Пенсию начислили бы грошовую.
Елизавета Константиновна с недовольством, но вынуждена была уволиться и заняться воспитанием внучки, которую просто ненавидела. Из-за неё всё в жизни учительницы пошло наперекосяк. С малышами она в своей практике не сталкивалась и справляться с ними не умела. Железная дисциплина — это не про то.
Не удивительно, что двухлетняя Маришка первые дни у бабушки постоянно плакала. Незнакомая злая тётя пугала её и зачем-то пыталась отнять игрушку — мехового розового зайца. Елизавета Константиновна злилась, а малышка капризничала, убегала и пряталась на кухне под столом. Бабушка грозно смотрела на неё, присаживаясь на корточки, и, сморщив от напряжения губы, крепко хватала за крошечную ладошку, а потом дёргала, подтаскивая к себе. От этого Маришка ревела громче прежнего, и слёзы градинами катились из глаз. Несчастный отец только вздыхал, надеясь, что Маришка привыкнет и будет немного податливее.
Садика пока не давали. Спасаясь от совершенно невыносимой обстановки в доме, отец Маришки Фёдор, нашёл работу на вахте и уехал почти на целый месяц. Не думал он, что мать может причинить ребёнку зло. И напрасно. Малышка осталась один на один с бабушкой и очень быстро изменилась: стала писать в кровать по утрам, тщательнее прятаться, находя в небольшой квартире места, где Елизавета Константиновна не догадывалась её искать. Даже от детей на уличной площадке малышка старалась держаться подальше. Вела себя как маленькая дикарка. Волчонок, да и только.
Когда отец вернулся, подумал, что в отношениях его матери и дочки наконец-то всё наладилось — Маришка перестала плакать. Он не знал, что бабушка обещала «натыкать язык иголкой» если услышит ещё хоть раз нытьё, а тем более увидит слёзы.
Маришка хмурилась, смотрела исподлобья и только крепче прижимала к груди пушистого розового зайца, не расставаясь с ним даже во сне. Заяц был последним подарком мамы, купленном в городском саду на празднике. Мама в тот день была весёлой, и Маришка прыгала, бегала вокруг, строила ей смешные рожицы, пока случайно не увидела на прилавке небольшого ларька мягкого розового зайца с пушистыми белыми щёчками. Мама без промедления купила игрушку, и Маришка с ней больше не расставалась. Елизавета Константиновна не раз пыталась забрать зайца. Флуоресцентный розовый казался ей очень ядовитым цветом. Однажды ей это удалось, и заяц отправился в стирку. Ребёнок воспринял потерю игрушки пронзительным плачем. У Маришки поднялась высокая температура, сбить её долго не удавалось, и Елизавете Константиновне пришлось вызвать скорую помощь. Больше она игрушку отнимать не решалась, но продолжала держаться с девочкой очень строго.
Отец, очередной раз возвратясь с вахты, сразу понял, насколько изменилась его малышка. Из солнечного лучика Маришка превратилась в затравленного зверька. Увидев папу, она схватилась за штаны, и её невозможно было оторвать. Фёдор и ел с ней, и спал, только в туалет не ходил. Скрепя сердце, он позвонил тёще, умоляя забрать девочку к себе. Обещал, что оформит её как няню через агентство, и стаж работы будет идти, и деньги на содержание Маришки он перечислять тоже будет. Тёща согласилась.
Но, видно, судьба оказалась безжалостна к малютке. Летом Маришка схватила с кухонного стола бутылёк с уксусом. Начался сезон заготовок. Тесть и теща ещё не привыкли к маленькому ребёнку в их доме и не смогли всё предусмотреть...
В тот самый день в городе N разразилась гроза, и Елизавета Константиновна, выглянув в окно, увидела на ветке дерева, прямо напротив неё розового зайца. Он раскачивался от ветра и улыбался, скаля два белых острых зуба. Несостоявшаяся бабушка долго смотрела на него, промокающего с каждой минутой всё больше и больше… как вдруг ей стало невыносимо тоскливо и жалко внучку. Настолько, что скупая слезинка выбилась из уголка глаза и потекла по щеке. Она ощутила острый укол совести, резко задернула штору и села перед телевизором.
Фёдор уехал на вахту. В доме было тихо, и лишь телевизор еле слышно транслировал концерт по «Культуре». Елизавета Константиновна даже задремала немножко, но внезапно сквозь сон услышала шаги. Две детские ножки пробежали мимо, шлёпая по линолеуму. Женщина спросонья хотела крикнуть: Марина, почему ноги мокрые, засранка… но осеклась и насторожилась. По полу тянулась цепочка мокрых следов.
Шумела гроза, выбивая грязь из земли. Окно, закрытое Елизаветой накануне, было приоткрыто, и на сквозняке шторка билась как-то по-особенному отчаянно. Собрав силы, Елизавета Константиновна встала и пошла к окошку. Вот сдалось ей это окно! Сознание сопротивлялось тупому первобытному страху, стараясь найти в ситуации хоть какое-то рациональное зерно. Одёрнув шторы, женщина на мгновенье увидела зайца прямо перед собой. Крупным планом: не мигая, на неё таращились огромные пластмассовые глаза. Она стряхнула морок и, зажмурившись, снова посмотрела: ничего. И даже на ветке дерева, там, где прошлый раз она чётко видела зайца, тоже ничего не было.
Полосы дождя одна за другой всё сильнее заливали газон. На земле в углублениях стояли лужи и кипели крупными пузырями. Елизавета Константиновна загляделась, но тут сзади раздался удар. Она быстро оглянулась: на пол со стола упала кружка, но не разбилась. И тут снова затопотали невидимые мокрые ножки, оставляя чёткие следы на полу — они направлялись в её сторону. Сильно запахло уксусом. Женщина заохала, заохала, схватилась за сердце, и ноги предательски поехали в разные стороны, будто стояла она не на твёрдом полу, а на киселе… В самый критический момент нечто толкнуло её в бедро и зайцем выскочило в открытое окно.
Женщина упала, как подкошенная, завыла во весь голос, не в силах подняться. Только минут через десять она нашла в себе силы и на четвереньках доползла до дивана в гостиной. Глаза её бегали, в голове стучало. Села на полу, держась рукой за сердце, не зная, вопить или бежать. Подходить к окну до конца дня она не решалась — оставила окно открытым. Из него неприятно тянуло влагой и холодом. Всю ночь Елизавета Константиновна промучилась без сна. Постоянно мерещилось шлёпанье босых ног по квартире. Она не знала, что и думать. В нос бил едкий запах уксуса, который наполнял квартиру вместо озона и вносил в её состояние ещё больший раздрай.
То же повторилось и на следующий день. В панике Елизавета стала звонить сыну.
— Мама, случилось несчастье. Я уже еду к тёще. Маришка умерла, — сообщил он и бывшая бабушка, а теперь только мать взрослого сына, услышала, как он всхлипывает, говоря в трубку:
— Я перезвоню тебе… позже.
«Пугает. Она вернулась, чтобы напугать меня!» — прижимая телефонную трубку к груди, вдруг подумала Елизавета. Время близилось к вечеру, а она целый день ничего не ела — боялась выйти из спальни. Наконец нахмурилась, собралась с духом и вышла: прямо перед ней стоял огромных размеров розовый заяц!
— Аааа, — закричала она, суетливо сделала два шага назад и дрожащей рукой заперла дверь на ключ. Продолжая идти спиной вперёд, она бухнулась на кровать. В голове громко стучало и… что-то щекотало её голые ноги.
Смотреть вниз было очень страшно. Елизавета Константиновна кожей ощущала прикосновения розового искусственного меха. Она вскрикнула и подняла ноги вверх. На прикроватной тумбочке стояла её сумка с кошельком и ключами от дома. Она схватила её, и бросилась бежать изо всех сил, на которые только способна шестидесятилетняя женщина.
Провозившись с дверью всего несколько секунд, она с тревожно наблюдала, как чёрная с лиловым отливом тень вырастает у неё за спиной. Но ключ в замке повернулся, и она вырвалась в открывшуюся дверь так, словно её вынесло сквозняком. Расстояние от квартиры до выхода на улицу показалось ей марафонской дистанцией. Идти было некуда. Дождь продолжал лить как из ведра. Комнатные тапочки с каждым шагом погружались по щиколотку в воду. Под дождём она уже через десять минут насквозь промокла. По щекам текли то ли капли дождя, то ли слёзы. Елизавета села на скамейку в парке и оцепенела. Мозг отказывался верить в случившееся, и свою вину перед ребёнком она признавать упорно отказывалась. «Это не я её уморила, а та бабка. Вторая! Я делала всё, как нужно. Детки пошли больно сахарные…» — повторяла она, оглядываясь и перебегая от скамейки к скамейке. К вечеру дождь стал заметно прохладнее, и кто-то из прохожих вызвал скорую помощь. У Елизаветы Константиновны зуб на зуб не попадал.
Вернувшись с похорон домой, Фёдор нашёл мать в больнице совершенно разбитой.
После этого случая она сильно сдала, а главное, напрочь отказывалась ехать домой, повторяя: «Ужас! Розовый ужас!»