Беседы с Платоном. Глава седьмая. Сократ и софисты

После смерти Лики Аристион долго не мог прийти в себя. Он почти не выходил из своей каморки в доме отца-гончара, отказывался от еды и разговаривал только с Платоном, который навещал его каждый вечер. Философ приносил свитки, читал вслух отрывки из Гомера, но Аристион лежал лицом к стене и не слушал.

— Ты убиваешь себя, — сказал ему однажды Платон. — Это не поможет тебе обрести её душу. А она, возможно, наблюдает за тобой из Элизия и страдает, видя твоё отчаяние.

— Откуда вы знаете, что души умерших наблюдают за живыми? — спросил Аристион глухим голосом.

— Из учения Орфея и Пифагора, — ответил Платон. — Души бессмертны и помнят тех, кого любили. Но если ты будешь гнить здесь, она отвернётся от тебя. Она хотела, чтобы ты жил и боролся.

— Зачем? Её нет.

— А ты есть. Значит, есть и цель. Я хочу познакомить тебя с одним человеком. Возможно, он поможет тебе обрести смысл.

— С кем?

— С Сократом.

Аристион приподнялся на локте. О Сократе он слышал много — и хорошего, и дурного. Одни считали его мудрейшим из афинян, другие — опасным болтуном, развращающим молодёжь и не почитающим богов. Сократ не писал книг, не строил школ, но его можно было встретить на агоре, в портике, в гимнасии, где он задавал прохожим вопросы, которые сводили с ума своей простотой и глубиной.

— Вы говорите о том Сократе, которого обвиняют в нечестии? — спросил Аристион.

— О том самом, — улыбнулся Платон. — Но поверь, нет человека нравственнее его. Он как слепень, который жалит ленивую лошадь Афин, чтобы она сдвинулась с места. Многие его ненавидят, но те, кто его понял, уже не могут мыслить по-старому.

— Когда мы можем пойти к нему?

— Завтра на рассвете. Он обычно сидит у мастерской кожевенника Критона на Керамике. Если, конечно, его не забросают камнями.

На следующее утро Аристион впервые за много дней надел чистый хитон, сандалии и отправился с Платоном на рыночную площадь. Керамик был кварталом гончаров — Аристион знал здесь каждый закоулок. Они прошли мимо лавки его отца, но заходить не стали — отношения с родителями после возвращения из Италии и войны были натянутыми. Отец считал, что сын пропадает за книгами, когда нужно работать в мастерской.

— Сократ сидит вон там, — указал Платон.

На деревянной скамье под навесом сидел коренастый мужчина лет пятидесяти. Он был некрасив — курносый, лысый, с широкими ноздрями и выпученными глазами. Одет он был в старый, залатанный гиматий, а на ногах — стоптанные сандалии. Рядом с ним стояла корзина с оливками, и он то и дело опускал туда руку.

— Подойдём, — сказал Платон.

Сократ заметил их издалека и заулыбался.

— Платон! — воскликнул он. — Ты привёл нового ученика? Или это твой надсмотрщик, чтобы ты не слишком много болтал?

— Это Аристион, сын гончара из Керамика. Он хочет с тобой поговорить.

— Хочет или должен? — Сократ прищурился. — Аристион, хочешь ты со мной поговорить?

— Хочу, — твёрдо ответил юноша.

— Тогда давай. Я задам тебе один вопрос, и если ты ответишь честно, мы подружимся. Что для тебя важнее всего в жизни?

Аристион задумался. Раньше он сказал бы «любовь», но Лика умерла. Он сказал бы «истина», но он не знал, что это такое. Он мог бы сказать «свобода», но после спартанского плена он понял, что свобода без смысла — пустое слово.

— Я не знаю, — признался он.

— Это лучший ответ, какой я слышал за последнюю неделю, — обрадовался Сократ. — Большинство людей уверены, что знают всё. Они скажут: «деньги», «власть», «наслаждение». А ты сказал: «не знаю». Значит, у тебя есть шанс узнать.

Сократ предложил им сесть рядом. Аристион опустился на корточки, Платон примостился на краю скамьи.

— Расскажи мне о своей жизни, — попросил Сократ. — Без прикрас. Я люблю слушать истории.

И Аристион рассказал. О том, как учился у Платона, о путешествии в Италию, о кораблекрушении, об амазонках, о спартанском плене и о Лике, которая умерла от побоев, когда он был далеко. Голос его дрожал, но он не плакал.

— Ты ищешь утешения? — спросил Сократ.

— Я ищу смысл. Почему одни страдают, а другие наслаждаются? Почему справедливые гибнут, а несправедливые процветают?

— Это очень хороший вопрос. Я задаю его себе каждый день. И каждый день не нахожу ответа. Но, знаешь, в чём разница между мной и софистами, которые берут деньги за свои лекции? Они утверждают, что знают. Я знаю, что ничего не знаю. И это знание делает меня счастливым.

— Как можно быть счастливым, зная, что ты ничего не знаешь?

— А разве тебе не легче оттого, что ты перестал притворяться, будто всё понимаешь? — Сократ взял горсть оливок и протянул Аристиону. — Вот, попробуй. Они солёные, но это делает их вкуснее.

Аристион взял оливку, разжевал. Она была терпкой и солёной, как слёзы.

— Видишь, — сказал Сократ, — даже в этом маленьком плоде есть нечто, что может тебя удивить. Мир полон удивительного. И чтобы познать его, не нужно быть богатым или знаменитым. Нужно просто открыть глаза и не бояться задавать вопросы.

Они проговорили до самого заката. Сократ рассказывал о природе добродетели, о том, что зло — это незнание, а добро — знание. Он утверждал, что никто не желает себе зла, а если кто-то поступает дурно, значит, он просто не знает, что такое добро.

— Но разве это не слишком просто? — возразил Аристион. — Я знал одного человека, который бил свою жену. Он понимал, что это больно, но продолжал.

— Возможно, он думал, что делает это для её же блага? — спросил Сократ. — Или считал, что имеет на это право? Или боялся, что если не будет бить, то потеряет власть? Все эти мотивы — следствие ложных представлений. Он не знал, что такое настоящее добро.

— А вы его знаете?

— Я не знаю, но ищу. И это придаёт моей жизни смысл.

На следующий день Платон пригласил Аристиона на диспут, который должен был состояться в доме богатого торговца Каллия. Там собирались софисты — платные учителя мудрости, которые обучали риторике и искусству спора. Их презирали за то, что они брали деньги, но к ним стекались ученики со всей Греции, потому что софисты умели убеждать.

В атриуме дома Каллия было многолюдно. Аристион увидел Протагора, который уверял, что «человек есть мера всех вещей». Он сидел в кресле с высокой спинкой и неторопливо беседовал с почитателями. Продик, известный тем, что различал значения слов, стоял у окна и поправлял складки своего дорогого хитона. Гиппий, который гордился тем, что умеет делать всё — шить, петь, писать стихи, — демонстрировал кольцо своей работы.

— Смотри, — шепнул Платон Аристиону, — эти люди учат побеждать в споре любой ценой. Истина для них не важна. Важна победа.

— Как можно победить, если истина не на твоей стороне? — спросил Аристион.

— Софисты умеют сделать ложь похожей на правду. Они называют это «искусством». Но Сократ называет это «лестью».

Подошёл Протагор. У него была густая борода, пронзительные глаза и голос, похожий на звук трубы.

— Платон, — сказал он, — я слышал, ты опять споришь о своих идеях? Что добродетель — это знание. Но разве добродетельному человеку не нужны деньги, чтобы творить добро?

— Добро не требует денег, — ответил Платон. — Можно быть добрым и нищим.

— Тогда отчего же нищие чаще воруют, чем богатые? — усмехнулся Протагор.

— Оттого, что они невежественны. А невежество — причина зла, а не бедность.

Аристион смотрел на этот спор и поражался ловкости обоих. Платон говорил спокойно, но его доводы были остры, как меч. Протагор парировал с лёгкостью жонглёра, перебрасывая слова, как мячи.

После диспута они вышли на улицу. Было уже поздно, на агоре зажигали масляные лампы.

— Как ты думаешь, кто победил? — спросил Аристион.

— Никто, — ответил Платон. — И оба. Спор ради спора не приводит к истине. Он только развлекает публику. Сократ не стал бы спорить так. Он задавал бы вопросы, пока собеседник сам не понял бы свою ошибку.

— Значит, софисты — пустое?

— Нет, они необходимы, как возбуждение перед боем. Но сам бой — это диалог. А диалог требует честности.

На следующий день Аристион снова пошёл к Сократу. Но на этот раз его путь лежал через парк Академии, где он увидел девушку. Она сидела на скамье под платаном и читала свиток. Её волосы были русые, заплетённые в две косы, одета она была в простой белый хитон, перехваченный шерстяным поясом. На ногах — новые сандалии с цветными ремешками.

Аристион остановился. Девушка подняла голову, и он увидел её глаза — ярко-синие, как небо над морем в полдень. Она улыбнулась.

— Ты ученик Платона? — спросила она.

— Да, — ответил Аристион, чувствуя, как краснеет.

— Я Тиха, дочь скульптора Алкамена. Мой отец часто работает с Праксителем. Я люблю бывать в Академии. Здесь так спокойно, не то что в городе.

— А что ты читаешь? — спросил Аристион, стараясь скрыть смущение.

— «Апологию Сократа», которую написал твой учитель. Хотя, говорят, Платон приукрасил многие слова. Но мне нравится. В ней есть что-то... настоящее.

Они разговорились. Тиха оказалась не только красивой, но и умной. Она знала Гесиода, любила стихи Сапфо и могла отличить дорийский ордер от ионического.

— Приходи завтра, — сказала она, собираясь уходить. — Я буду здесь же, после полудня.

И Аристион пришёл. И на следующий день, и через день. Он чувствовал, что в его сердце зарождается что-то новое — не похожее на ту мучительную страсть, которую он испытывал к Лике. Это было спокойное, ясное чувство, как солнечный свет, проникающий сквозь листву.

Платон заметил, что ученик ожил, и одобрительно кивал.

— Мудрая любовь лучше безумной, — сказал он. — Тиха — достойная девушка. Её отец уважаем, и она получила хорошее воспитание.

— Но она свободна? — спросил Аристион, вспоминая рабство Лики.

— Да. Она афинянка. И если ты решишь жениться, тебе нужно будет получить согласие её отца и принести приданое.

— У меня нет денег.

— Заработаешь. Покажи, что ты способен на что-то.

Аристион задумался. Он уже несколько месяцев не работал в мастерской отца, но с отцом они помирились. Отец согласился взять его обратно, если Аристион будет помогать у печи по вечерам.

— Я стану гончаром, — сказал он себе. — И философом. И мужем. Всё вместе.

Но прежде чем строить планы, нужно было кое-что выяснить. Он подошёл к Сократу и спросил:

— Как понять, что человек тебе подходит для жизни?

— Посмотри, как он относится к несправедливости, — ответил Сократ. — Если он возмущается, когда обижают других, значит, у него есть душа. Если он смеётся над чужими страданиями или оправдывает зло — беги.

— Тиха добра, — сказал Аристион. — Я видел, как она отдала свою лепёшку нищему мальчику.

— Тогда всё в порядке, — улыбнулся Сократ. — Женись, не раздумывай. Только сначала стань достойным её.

Аристион решил, что будет работать у отца, а в свободное время продолжать занятия с Платоном. Но судьба, как часто бывает в Афинах, распорядилась иначе.

Через неделю к нему в мастерскую пришёл посыльный от Тихи. Девушка писала, что её отец, Алкамен, приглашает Аристиона на ужин. — Будут ещё гости: архитектор Мнесикл, поэт Каллистрат и, возможно, сам Сократ.

Аристион надел свой лучший хитон, который мать выстирала и выгладила, и отправился в дом скульптора.

Дом Алкамена находился на южном склоне Акрополя, откуда открывался вид на море. Внутренний двор был украшен статуями работы хозяина: мраморный Гермес, бронзовый Аполлон с лирой, терракотовая группа, изображающая похищение Европы. В центре журчал фонтан, а вдоль стен стояли амфоры с оливковым маслом и вином.

Тиха встретила его в дверях. На ней было голубое платье, вышитое серебряной нитью, в волосах — золотая заколка в виде листа мирта.

— Ты пришёл, — сказала она, и её глаза засияли.

— Я обещал, — ответил Аристион.

За ужином обсуждали войну, политику, искусство. Каллистрат читал новые стихи, в которых оплакивал павших воинов. Мнесикл жаловался, что город не выделяет денег на восстановление храмов. Алкамен молчал, только иногда поглядывал на дочь и её воздыхателя.

— Я слышал, ты был в плену у спартанцев, — сказал он Аристиону. — Расскажи, как ты выжил?

Аристион, не ожидавший вопроса, замялся. Но потом решился и поведал о своих приключениях: о работах на жерновах, о побеге, о старом илоте, который помог ему добраться до моря.

— Удивительная история, — сказал Алкамен. — Я вижу, ты не боишься трудностей. Это хорошее качество. Тиха, как ты считаешь?

— Я считаю, что он достойный человек, — ответила девушка, не опуская глаз.

Разговор перешёл к философии. Вдруг открылась дверь, и вошёл Сократ — с непокрытой головой, босой, несмотря на вечернюю прохладу.

— Простите, что опоздал, — сказал он. — Я задержался на агоре, спорил с одним торговцем рыбой о том, можно ли считать справедливым, что он продаёт тухлую рыбу по цене свежей.

— И как он ответил? — спросил Каллистрат.

— Он сказал: «Покупатель сам дурак, если не нюхает». И мне нечего было возразить. — Сократ улыбнулся. — Однако я подумал: если каждый будет прятать концы в воду, то все мы превратимся в мошенников. Где тогда справедливость?

— Не в этом мире, — буркнул Мнесикл.

— А я думаю, в наших сердцах, — возразил Сократ. — Просто не все умеют её разглядеть.

Аристион смотрел на собравшихся и понимал, что он снова дома. Не в отцовской мастерской, не в Академии, а здесь, среди этих людей, которые спорили о высоком, смеялись, пили вино и не боялись быть собой.

В конце вечера Тиха проводила его до ворот. Луна висела низко, и её свет падал на мраморные ступени.

— Ты мне нравишься, Аристион, — сказала она тихо.

— И ты мне, — ответил он. — Но я хочу быть честным: у меня нет богатства, нет званий. Я только гончар и ученик философа.

— А мне не нужно богатство, — сказала Тиха. — Мне нужен человек, с которым не скучно, с которым я могу говорить обо всём, который не бросит в беде.

— Я не брошу.

— Тогда не тяни. Поговори с отцом.

Аристион вздохнул. Разговор с Алкаменом был впереди, и он знал, что тот спросит о приданом, о доме, о ремесле. Но он готов был ответить.

Он вернулся в свою каморку, лёг на циновку и долго смотрел в потолок. Мысли о Тихи смешивались с воспоминаниями о Лике, и он думал: может ли человек любить дважды? Может ли новая любовь заменить старую? Или она просто занимает своё место, как новая амфора на полке, когда старая разбилась?

Он не знал ответа. Но он знал, что завтра начнётся новый день, и в этом дне будет и Сократ, и Платон, и Тиха, и его глиняные горшки, которые по-прежнему ждали его рук. И это уже было счастье. Серая, обычная, но счастье.