Заболотница

Заболотница... Оправдывает речка своё имя, ох как оправдывает. И в доброе-то лето к ней без опаски не сунешься — всё топи да зыбуны, а нынче, в половодье, стоит всклень с берегами, тяжёлая, студёная. Залила она всю низину, превратила пойму в одну сплошную хлябь, где и земли-то не видать, одна вязкая, серая муть под ногами хлюпает.

По кромке, куда ни глянь, сушины торчат — мёртвый лес, отживший своё. Стоят эти корявые остовы, серыми перстами в низкое небо тычут, будто предостерегают. Ни листа на них, ни живой почки, только мох седой да тлен. Глядишь на них, и чудится, что сама земля здесь замерла, не в силах сбросить этот морок.

Подался я было вниз по течению, хотел к Вадье-Вадьинской пробиться, надеялся на твёрдую тропу. Да куда там! Прошёл всего ничего, шагов двести, может, метров полтораста от силы, и почуял — край. Ноги в жиже вязнут, сапоги с натугой, с хрипом из этой каши выдираешь. Пот глаза застит, дыхание сбоит, а впереди всё то же — мёртвые деревья да стоячая вода. Понял я тогда: не пустит Заболотница. Не время сейчас с ней тягаться. Изнурит она человека, вымотает до последней жилы, а своего порога не откроет.

Иду, хлюпаю, из последних сил ноги переставляю. Вдруг — треск сухой, резкий, будто кость переломили. Башку повернул, а на том берегу, у самой воды, медведь стоит. Огромный, бурый, шерсть клочьями после зимы. Прислонился плечом к корявой сушине, лапы на груди сложил, ровно хозяин у калитки, и смотрит на меня не мигая. Гляжу и не верю: пасть не разевает, а голос слышу — густой, человеческий, будто из самой земли идёт:
— Ты, добрый человек, зачем в мои владения припёрся? Вором промышляешь али с добрыми намерениями путь держишь?

Обомлел я, язык к нёбу присох. Стою посреди хляби, ни взад ни вперёд, а медведь ждёт ответа, и в маленьких глазках его не злоба, а какая-то вековая мудрость светится. Понял я: не просто зверь это, а сам дух Заболотницы в таком обличье явился. Сглотнул я ком в горле, шапку перед ним снял — не перед зверем, а перед самой тайгой — и отвечаю:
— Не вор я, Хозяин. Путь к Вадье-Вадьинской искал, да видать, не по силам ношу взял. С миром иду, зла не держу, только бы из этой хляби выбраться.

Медведь хмыкнул, почесал загривок о сушину, и голос его стал мягче, будто ручей под снегом зажурчал:
— Путь к Вадье нынче закрыт, человек. Река серчает, вода не ушла. Ступай назад, к старому волоку, там тропа суше будет. А за то, что правду сказал и в глаза смотрел не таясь — иди с богом. Не трону.

Он оттолкнулся от дерева, развернулся и в один миг растворился в сером мареве мёртвого леса, будто его и не было вовсе. Только ветка хрустнула напоследок. Я же, не чуя ног, назад повернул. И что странно: сапоги будто сами из жижи выскакивать стали, и усталость как рукой сняло. Выбрался я на сухое, обернулся к реке — а над Заболотницей туман стоит плотный, белый. Поклонился я невидимому Хозяину и пошёл своей дорогой, твёрдо зная: в эти края без спроса больше ни ногой.