Зелёная тетрадь N5. 2

— Боже мой, — выдохнула она, и мир на мгновение поплыл перед глазами. «Когда я увидела его в этом платьице в горошек, мир не перевернулся. Он замолчал. Полная тишина. Не было ни ярости, ни слёз. Было ледяное, кристально ясное понимание: система, в которую я его отдала, не просто бездушна. Она враждебна. Она стирает в нём личность, его «мальчишество», его достоинство. Моё материнство, которое до этого ковыляло, виляло между долгом и жалостью, вдруг встало на ноги. Оно оскалилось. Внутри что-то щёлкнуло, как предохранитель. Больше не «надо попробовать». Теперь — «я не позволю». Я забрала его не просто больного. Я вынесла трофей с поля боя, который у меня украли».

На следующий день она пришла к заведующей старенького садика в соседнем дворе.
— Вот путёвка. Возьмите нас.
Женщина удивлённо посмотрела на бумагу из престижного ведомственного учреждения.
— Вы понимаете, у нас условия... попроще. И кормление хуже.
— Ничего страшного. Зато рядом. Я смогу забирать его каждый день. Каждый день.

Испытание, однако, на этом не закончилось. Вечером, зайдя в магазин, Регина купила десяток яиц. Серёжа оживился.
—Коко! Коко! — радостно забормотал он, тыча пальцем в сетку.
— Да, сынок, яйца. Курочка снесла.
— Коко! — настаивал он, протягивая ручки.
Не понимая, Регина дала ему одно яйцо. Ребёнок уверенно стукнул им об угол прилавка, отколупнул скорлупу и... начал жадно пить, залпом, не морщась. Оказалось, в первом садике детей не только «закаливали», но и «витаминизировали», приучая пить сырые яйца — для здоровья.

На следующий день Серёжа не встал. Диарея, рвота, температура. Он лежал, обессиленный, с мутными, невидящими глазами, отказываясь даже от воды. Регина поила его крепким настоем гранатовых корок, но он лишь слабо мотал головой. На вторые сутки отчаяние стало глухим и тяжёлым. Она сварила курицу, пытаясь влить в сына хоть ложку бульона. Но он зажмурился и заёрзал — запах еды вызывал у него приступ тошноты.
— Хоть бы поел что-нибудь... — прошептала она, почти не надеясь, и ушла в магазин за кефиром.
Михаил остался в комнате, уткнувшись в газету. На столе остывала та самая курица.
И вдруг... Шорох. Серёжа приподнялся. Во рту скопилась слюна. Острая, звериная потребность заставила его подползти к столу. Он схватил холодную тушку и впился зубами в грудку, отрывая и глотая куски, не разжёвывая, дико оглядываясь.
Михаил отложил газету.
— Дай, я тебе ножку оторву, так удобнее.
— М-м-м! — замычал Серёжа, прижимая добычу к груди, и продолжил пир.
Когда вернулась Регина, муж, смеясь, показал ей обглоданный дочиста, идеально чистый куриный скелет. «Михаил смеялся над обглоданной курицей. Он видел смешной случай. Я видела приговор той системе и наш общий, отчаянный инстинкт выживания. Мы боролись за одного сына, но разными способами: он — устраняя последствия, я — пытаясь уничтожить причину».