Нет больше той любви, чем..

Уже вторую неделю шли крупномасштабные боевые действия советских войск по обороне Киева от немецко-фашистских захватчиков. Киевские аэродромы подверглись налётам авиации противника уже утром 22 июня 1941 года — первые взрывы прогремели ещё до того, как город успел проснуться. Бомбардировки продолжились в последующие дни: небо над столицей УССР то и дело чернело от вражеских самолётов, а земля содрогалась от разрывов. После прорыва немцами линии укреплений на старой границе война подошла к стенам города, словно хищная тень, неотвратимо надвигающаяся на последние рубежи.

11 июля передовые отряды немецкой 13-й танковой дивизии вступили в бой с боевым охранением советского укрепрайона. Пыль от гусениц танков смешивалась с едким дымом горящих машин, оседая на лицах бойцов серой, горькой пудрой. От сбрасываемых фашистскими самолётами бомб в земле появлялись большие ямы — неровные, с обугленными краями. Они могли послужить русским бойцам как окопы, и солдаты быстро обживали эти воронки, превращая следы разрушений в укрытия.

Огонь пулемётов из ДОТов укрепрайона встретил немецкий передовой отряд 13 июля 1941 года. Треск очередей сливался с глухими ударами мин, а воздух становился плотным от гари и пороховой копоти. Подключились и миномётные расчёты, состоявшие из двух 120;миллиметровых минометов: их тяжёлые снаряды ложились точно, вздымая фонтаны земли и обломков. Орудийные расчёты противника были рассеяны и большей частью уничтожены, но тишина наступала лишь на короткие мгновения — чтобы тут же смениться новым шквалом огня.

Медсестра Ирина с перекинутой через плечо сумкой, набитой бинтами, жгутами и склянками с йодом, за эти дни сумела вытащить не одного тяжелораненого и отправить их к врачу. Её сапоги давно пропитались грязью и кровью, а руки покрылись ссадинами от того, как она цеплялась за каждый выступ, каждую кочку, чтобы ползти вперёд. Но тут её взгляд упал на того, кого с другой медсестрой раньше посчитали убитым. Она неожиданно увидела его взгляд — с болью, почти умоляющий, посмотревший на неё сквозь пелену дыма и пыли. Он лежал далеко, в низине между двумя свежими воронками, будто сама земля пыталась укрыть его от осколков.

Мины выли зло, точнее, люто — этот вой проникал под кожу, заставляя сжиматься от ужаса даже самых стойких. Как всегда, зловещ был их полёт: тонкий, нарастающий свист, переходящий в грохот, от которого закладывало уши. Вокруг свистели пули, щёлкали по камням и срезали верхушки травы, будто невидимая коса косила всё живое. Но Ирине было ни до себя, ни до того, что она уже не помнит, когда в последний раз ела или поспала. Главное — спасти своих ребят, тех, кто доверял ей свою жизнь, едва слышно шептал: «Сестричка, помоги…»

Она поправила медицинскую сумку, проверила, крепко ли держится ремень, и поползла — среди ям от снарядов, то скрываясь в высокой траве, то выныривая на открытые участки, где каждый метр мог стать последним. Трава была густой, пахла пылью и горькими травами, а среди зелени мелькали полевые цветы — нежные, неуместно яркие в этом аду. Ирина ползла, не замечая ни разноцветья, ни того, как колючки цеплялись за форму, ни того, как саднили ободранные колени.

Не скоро она доползла до молоденького, лет двадцати, бойца, лицо которого было залито кровью. Правый глаз не открывался, а левый едва мерцал, будто пытался удержать сознание. Да что там лицо — он весь был залит кровью: она стекала по шее, пропитывала гимнастёрку, собиралась в тёмные лужицы на земле рядом. Ирина даже не смогла понять, куда его ранило, — слишком много ран, слишком много крови.

— Потерпи, боец, всё хорошо, скоро будет лучше, — прошептала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

Она смогла затащить его в яму от взрыва — в это неровное, обугленное углубление, которое на несколько минут стало их маленьким убежищем. Там, в этой воронке, пахло сырой землёй и железом, а воздух был густым и тяжёлым. Ирина немного протёрла его лицо мокрой тряпицей, стараясь смыть кровь, чтобы увидеть раны, понять, что можно сделать прямо сейчас. Потом, собрав все силы, она потащила его обратно, всё приговаривая:

— Потерпи, боец, ещё немного, и дальше жить будешь, вот увидишь. Ты у меня крепкий, ты справишься.

Она дотащила умирающего бойца до своих, и его товарищи, увидев, в каком он состоянии, тут же подхватили его, бережно уложили на носилки. Носилки внесли в санитарную машину, уже наполненную другими ранеными. Одни стонали, другие молчали, уставившись в потолок кузова, третьи пытались шутить, чтобы не сойти с ума. Остальные могли сидеть — они подвинулись, теснее прижавшись друг к другу, и образовалось место для тяжелораненого бойца.

Ирина осталась рядом с этим бойцом в машине, держа его руку в своей, чувствуя, как под пальцами едва бьётся пульс — слабый, неровный, но живой. Другая медсестра села в кабину вместе с водителем и лейтенантом. Машина тронулась, и колёса застучали по наезженной дороге, петлявшей среди леса с высокими деревьями. Их кроны смыкались над дорогой, создавая полумрак, в котором даже дневной свет казался приглушённым, словно боялся потревожить эту хрупкую надежду.

Они не обращали внимания на цветущие колокольчики, на кусты малины с редкими, ещё не созревшими ягодами, на анютины глазки, робко выглядывавшие из травы, на маленькие жёлтые цветочки и на землянику, прятавшуюся в тени. Для них сейчас не существовало ни красоты, ни покоя — только дорога, только стук колёс, только дыхание раненого, которое нужно было удержать любой ценой.

Ирина очень переживала за этого бойца. Она вытирала мокрой тряпицей его лицо, рот, шептала ему что-то тихое, простое, чтобы он чувствовал: он не один. Потом почувствовала, что машина притормаживает, и облегчённо вздохнула. Доехали.

Их часть находилась в остатках села, которое война обошла стороной лишь отчасти: несколько домов уцелело, но большинство стояло с выбитыми окнами и проломленными крышами, словно молчаливые свидетели беды. Некоторые дома можно было использовать, и среди них был тот, что приспособили под лечение и операции.

Ирина вошла в дом, и вскоре оттуда выбежали санитары с носилками. Они осторожно, почти благоговейно, понесли тяжелораненого в операционную — в ту самую комнату, где воздух был пропитан запахом крови, йода и эфира, где жизнь и смерть сходились в отчаянной борьбе. Остальным раненым обрабатывали раны в соседней комнате, делали перевязки, насколько это было возможно. Обычных бинтов, йода и многого другого не хватало — приходилось экономить каждый сантиметр марли, каждый миллилитр лекарства.

Потом те, кто мог ходить, выходили и садились около деревьев, которые своими кронами покрывали и людей, и дома, даруя хоть немного тени и покоя. Ирина села на пол, прислонившись спиной к стене, и чуть не заснула прямо там, на холодном полу, среди запахов лекарств и усталости.

Вдруг она услышала твёрдый, громкий голос. Это неожиданно вышел их необычный врач. Он был в рясе монаха, а сверху на нём был одет белый когда;то медицинский халат, который после очередной операции был весь в пятнах крови — тёмных, бурых, почти чёрных. Его лицо было усталым, но глаза оставались ясными, будто в них горел какой;то внутренний свет, не подвластный ни усталости, ни отчаянию.

«А ведь он уже сколько не ел, не спал. И днями, и ночами вытаскивал ребят с того света. Откуда у него столько ясности в глазах и где он черпает силы?» — подумала Ирина, вскочив при виде хирурга со странным именем Лука.

— Сиди, сиди, девочка, — сказал он мягко, но властно, и в его голосе слышалась не просто усталость, а груз тысяч решений, принятых за эти дни. — Принесите ей поесть и чаю горячего с большим куском сахара.

Это было сделано быстро: кто-то принёс краюшку чёрного хлеба, кусок тушёнки, чашку чая, в которой плавал большой кусок сахара, медленно растворяясь и делая напиток сладким, почти непривычно сладким в этом горьком мире. Внутри тела после еды разлилась теплота, согревая не только желудок, но и душу, и Ирина, не заметив, провалилась в сон.

Ей приснился дом, где всё было спокойно и тихо, где пахло свежим хлебом и травами. Она увидела себя рядом с бабушкой и другими родными в храме, где её кто;то поднял, и она поцеловала икону великомученицы Ирины, своей святой. Это было в день её именин, и радость наполнила её до краёв, такая светлая и чистая, что хотелось плакать. Пожилой добрый батюшка в храме с амвона улыбнулся и сказал:

— Нет большего подвига, чем дарить надежду там, где её почти не осталось. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Ты делаешь великое дело, дитя моё. Не теряй своего сердца — оно твоё самое сильное оружие.