Плоды безвременной кончины. Глава 2

II.

Сырая тьма за дверью беседки ожила, задвигалась, и до Бориса донеслось тяжелое, натужное шарканье. Мелкая дрожь дождя приглушала звуки, но старческое, колючее ворчание Марковны пробилось сквозь непогоду:

— Ну и грех... Кто ж в такую хмарь на свидания бегает? Было бы лето красное, а тут — осень склизкая, гнилая. Зги Божьей не видать, хоть глаз выколи!

— Не ворчи, Марковна. Мы ведь на одну только минутку, одним глазком глянуть, — ответил ей мягкий, чуть дрожащий от холода девичий голос. От этого звука у Бориса перехватило дыхание. Надя.

— Ох, боярышня, — Марковна шумно вздохнула, переступая порог беседки. — Боязно мне, старой. Наживу я на свою седую голову беду лютую. Проведает твой батюшка, суровый государь, — и все, не жить мне на белом свете. Сгноит, замучает пытками черными.

— Полно тебе, нянюшка, — Надя мягко коснулась ее плеча. — Спит батюшка, затихло все в хоромах.

— А ну как проснется да хватится? Погибель наша! Боярич, а боярич? Тут ли ты? — Марковна слепо пошарила руками в чернильной темноте.

— Здесь я, Марковна. Давно уж поджидаю, — Борис шагнул навстречу, его голос выдавал лихорадочную радость.

— Да где «здесь»-то, сокол? Темно — хоть лоб расшиби.

— В беседке я... Здравствуй, лада моя, Надежда Ивановна.

— Здравствуй, Борис Васильевич, — Надя сделала шаг вперед, ее силуэт едва угадывался на фоне тусклого оконного стекла. — Мы ненадолго, ты не держи нас.

— Да, да, боярич, не держи, — поддакнула старуха, тяжело опустившись на суконную скамью и шумно переводя дух. — Ноги уж не держат.

— Вот, Марковна. Получай, что обещал.

Борис протянул руку, и в шершавую, сухую ладонь няньки опустился тяжелый серебряный рубль. Даже в этой глухой темени старая разглядела его холодный, чистый отблеск. Пальцы ее мелко задрожали от жадного восторга.

— Спасибо, Борис Васильевич, до самой земли поклон, — старуха истово закрестилась, пряча монету в складки юбки. — Уважил так уважил! Рублем пожаловал... Ну, что ж, поворкуйте, голубки, пока время есть. А я тут, в уголке, посижу, о своей доле грешной поразмыслю. Ох, и я ведь молодой была, и я любила... Бывало, так же вот, крадучись, козьими тропами на свидание к дружку бегала. Было да прошло, быльем поросло... — Марковна умолкла, продолжая ласкать пальцами заветное серебро.

Надя повернулась к Борису. Ее лицо, бледное в полумраке, казалось беззащитным.

— Проститься нам нужно, Борис. В последний раз я к тебе в сад вышла.

— Проститься?! — слово сорвалось с губ ловчего как удар бича. — Зачем ты так, Надя? Зачем хоронишь нас раньше времени? Легко ли — расстаться?

— А что делать-то? — в ее голосе звенящими каплями застыли слезы. — Покров на носу. Скоро зима ударит, снег саван на землю набросит — как тогда в сад ходить? Каждая цепочка следов нас выдаст.

— Еще и великий князь, говорят, большую охоту затеял, — глухо добавил Борис, глядя в окно на беснующийся ветер. — Придется мне с государем в леса ехать.

— Надолго ли? — Надя качнулась к нему.

— Надолго, люба моя. Никак, на целый месяц застрянем в угодьях.

— На месяц... — она отшатнулась, прижав ладони к груди. — Легко сказать! Там, на государевой охоте, в хмелю да в забавах, ты и имя мое позабудешь.

— Тебя — забыть?! Да что ты молвишь, Надя! Ты же мне дороже жизни, дороже света ясного. Отнять тебя у меня — все равно что душу из тела вынуть. Без тебя мне ни жизни, ни радости на земле не останется.

— Что же нам делать, Борисушка?

— Надумал я, — ловчий перехватил ее холодные руки, сжимая их в своих горячих ладонях. — Завтра же явлюсь к твоему отцу. Боярину Шигоне в ноги упаду, сватать тебя стану по закону.

— Ох, Борис... Боязно мне. Сердце вещует недоброе.

— Чего бояться, голубка?

— Боюсь, милый... Батюшка гордый, крутой. Не отдаст он меня за тебя, лишь прогневается люто, со свету сживет.

— А вдруг смягчится? Чем я не пара? Сын боярский, кровь честная, сам великий князь меня жалует. Да, не нажил я палат каменных, беден. Но зачем нам золото, Наденька? Была бы любовь между нами да лад.

— Батюшка по-другому меряет, — тихо, со вздохом уронила девушка. — Для него все счастье — в казне да в мошне тугой. И знать он не хочет, старый, что сквозь это ясное золото часто текут самые горючие, кровавые слезы.

— Будь что будет! — упрямо отрубил Борис. — К отцу твоему пойду. Попытка — не пытка, за спрос голову не рубят.

— А ну как откажет? Прогонит с позором — что тогда? Как жить?

В глазах ловчего блеснул дикий, опасный огонек, унаследованный от предков-воинов:

— А вот как: тогда свистну лихих коней, посажу тебя на тройку и унесу за тридевять земель, на край света!

— Как это? — Надя испуганно отпрянула, кругляя глаза.

— Да так! Увезу в глухомань лесную, где законы Шигоны не властны. Там, в лесной церквушке, у старого попа и повенчаемся.

— Да ты в уме ли, Борис?! Опомнись, что за речи шальные! Да разве ж я без отцовского благословения, без родительского креста посмею под венец пойти? Кощунство это!

— Пойдешь, Надя. Если любишь — пойдешь.

— Нет, нет, милый... Плохо ты меня знаешь, коли так думаешь. Я лучше от тоски иссохну, в могилу сойду, а без воли батюшки под венец не шагну. Не введу родимого на старости лет в грех и в страшное горе. Так и знай.

— А если боярин тебя за немилого отдаст? За старика какого-нибудь, ради выгоды?

Надя опустила голову, ее плечи покорно опустились.
— Что поделать... На то будет воля родительская. Грех против нее идти.

— Но ты же погубишь себя! — Борис почти кричал, хватая ее за плечи. — Живьем в гроб ляжешь со старым мужем!

— Такова, видно, доля моя горькая, судьбина несчастная. Против рока не пойдешь...

— Стало быть, не любишь ты меня вовсе, — горько выплюнул Борис, отворачиваясь.

— Полно, Борис! Грех тебе так говорить, — в ее голосе послышался горький укор. — Неужто ты глаз моих не видишь? Неужто любви моей не чуешь?..

Вдруг глухую ночную тишину сада прорезал далекий, зловещий звук. Из-за пелены дождя долетел редкий, мерный колокольный удар. Бум... Бум...

— Что это? — Надя вздрогнула, всматриваясь в темноту. — Никак, звонят... Господи, как страшно звонят! — она мелко задрожала всем телом, прижимаясь к Борису.

— Чего ты, голубка? Из-за колокола испугалась?

— Как чего? Ты разве не слышишь, Борисушка? Так звонят, только когда покойника к могиле провожают. Жутко-то как... Не к добру этот звон в полночь. К большой беде.

— Да брось ты, — попытался успокоить ее ловчий, хотя у самого по спине пробежал холодок. — Это часы на башне выбивают. Ну, или к заутрене в каком монастыре зазвонили.

— Нет, нет... — Надя замотала головой. — Этот звон — вестник черной беды... Марковна! А, Марковна! Проснись, ради Христа! Идем скорее домой! Полно спать, пойдем! — испуганно позвала она няньку, которая под монотонный шепот влюбленных уже успела сладко задремать, привалившись спиной к теплой бревенчатой стене.

— А? Что?! Где?! — старуха подскочила как ужаленная, дико озираясь со спросонья. — Ахти, беда! Пожар! Горим, батюшки, горим!

— Да какой пожар, Марковна, окстись! — сквозь слезы улыбнулась Надя. — Пора домой нам, пойдем скорее.

— Фу ты, Господи... — нянька обмахивалась ладонью, переводя дух. — Совсем я, старая дура, заспалась. И ведь надо же — пожар пригрезился! Да большой такой: будто полымя над нашими хоромами так и пышет, так и ревет, страх один! А впрочем... Говорят, пожар во сне — это к богатству. Хорошо бы, кабы сон в руку...

— Пойдем, Марковна, ради Бога, скорей!

— Куда ты спешишь, боярышня? — Борис преградил ей путь, в его глазах была мольба. — Побудь еще мгновение. Ведь надолго расстаемся...

— Боюсь я, Борис... — Надя посмотрела на него долгим, прощальным взглядом. — Лишь бы не навсегда. Ох, не зря этот колокол в ночи бьет. Прощай, милый. Прости и не забывай свою Надю.

— Прощай, голубка моя. Молись... Молись, чтобы Господь умягчил сердце твоего отца.

— Прости!

— Ну, что вы как неродные! — ворчливо, но с доброй усмешкой вмешалась Марковна. — Уж по-любовному проститесь, как положено.

Борис шагнул вперед и крепко, до хруста, обнял Надю. Она не отстранилась — прижалась всем телом, обвила его шею руками и подарила молодому ловчему свой первый, чистый и горький девичий поцелуй.

Как хмельной, Борис вышел из беседки. Ноги его не слушались, в голове шумело, а перед глазами все еще стояло бледное лицо Нади. Шатаясь, словно после тяжелого пира, он добрел до забора, перемахнул через мокрые бревна и очутился на улице. Наспех отвязав промокшую, дрожащую от холода лошадь, он вскочил в седло и пустил коня вскачь — назад, в свой опустевший, одинокий терем.

А редкий, заунывный колокольный звон все плыл над притихшей Москвой, растворяясь в сырой ночной тишине и умирая где-то далеко за темными горизонтами.