Цветаева

               

                «Сборник лучших рассказов»




Пихтовка – большое районное село в Новосибирской области, расположившееся по обоим берегам таёжной речки Баксы, притока Шегарки. Само название село, видимо, получило от обилия вечнозелёного пихтача и кедрача, росшего на улицах, пустырях, огородах.

 Мы с братом приехали туда учиться (я - в восьмой класс, а он в девятый), т.к. в нашей деревне Вдовино была семилетка. Около избы Коржавиных, где мы поселились, тоже росло много кедровых деревьев. Крупные смолистые шишки привлекали нас. Мы впервые узнали вкус кедровых орехов. После уроков мы теперь подолгу швыряли палки, сбивая их. И нас никто не гонял. Кругом, в селе и за селом было море кедрача! У нас в пятидесяти километрах отсюда - во Вдовино и дальше, до самой Юрковки, кедры не росли – болотистое место, низина. А здесь была тьма кедрача!

Запомнили мы надолго этот сытый сентябрь и половину октября! Ведь орехи очень вкусные и высококалорийные. Мы впервые в жизни отъедались орехами.

На центральных улицах Пихтовки были уже двухэтажные дома на каменных фундаментах с вывесками -  «Райпо», «Райсовет», «Правление», «Рабочая столовая», «Баня», «Почта» и др. Для нас, никогда в жизни не видевших таких больших двухэтажных домов, это было непривычно. В свободные от школы часы целыми днями ходил по селу, изучая вывески, подолгу смотрел, открыв рот, на непонятную мне жизнь в этих учреждениях, на новых людей.

Но особенно меня заинтересовали названия улиц. Во Вдовино, как я уже упоминал, улиц не было. Их только начали присваивать с моей лёгкой руки (на своём доме впервые написал – ул. Болотная №1), чем очень гордился!
А здесь была тьма улиц: Медвежья, Кривая, Заливахинская, Болбутинская, Крапивная.

 Пятнадцатилетний деревенский паренёк, маленький, худенький, в широченных парусиновых штанах и рубахе навыпуск, кирзовых сапогах, остриженный налысо (от вшей), я, видимо, представлял забавное зрелище. Был неуклюж и смешон, когда от любопытства стоял, разинув  рот, и подолгу смотрел, силясь понять что-то в этой новой для меня жизни.

 
Один раз мне повстречались трое пьяных великовозрастных парней, которые шли в обнимку и, видимо, наблюдали за мной. Кто-то из них что-то сказал, и они расхохотались. Долговязый детина – тот, что был в центре, развязно заорал:

– Эй, дярёвня! Ты не из берлоги? Откуда такой любопытный?

Кровь хлынула мне в лицо, я съёжился! Меня никто так ещё не оскорблял! Беспомощно оглянулся назад, как бы ища у кого-то сочувствия! Но наглый верзила, истолковав это по своему, хмыкнул:

– Да, ты, ты! Это я тебе говорю, морда  деревенская! Заспанная!

Я молча проглотил обиду. Да и что сделаешь? Их было трое, и все старше и больше меня раза в полтора!


Я сразу убежал домой и в курятнике у Коржавина проплакал до вечера. Долго меня жгла обида. Теперь понял, что в мире есть много нехороших людей, и надо привыкать жить рядом с ними. В моей деревне меня все любили и уважали, а здесь начиналась настоящая проза жизни. Но всё-таки я стал презирать себя. Почему не ответил на оскорбление? Ведь надо мной просто надсмеялись! Пушкин, Лермонтов, Печорин это бы стерпели? Ни за что! А я струсил. Ну, побили бы меня, подумаешь! Не убили бы! Зато всё равно в душе эти негодяи зауважали бы меня – один на троих! Нет, надо в дальнейшем отвечать на такие оскорбления! Приняв такое решение, успокоился. Но с тех пор не стал больше ходить по незнакомым улицам Пихтовки.

В первый же день учёбы учительница делала перекличку и знакомилась с новым  8 «в» классом. Очередь дошла до меня, вызвала:

– Углов!

Я поспешно вскочил и ответил громко:

– Я!

Все рассмеялись. Я покраснел до корней волос, сел, сбычился:
 
- «Почему они смеются? Может, фамилия смешная, или я смешон? Зачем так подобострастно вскочил? Нет, надо себя уважать и быть степенным, это людям нравится. Но надо всё равно изучить историю своей фамилии».

На второй день я записался в школьную библиотеку и попросил пожилую библиотекаршу:

– Есть ли у вас какие-нибудь книги, справочники по истории фамилий?

 Она мне выдала что-то из справочников и одну книжку. Я узнал, что фамилий на Руси не было вплоть до отмены крепостного права. Были только у царей, знати, дворян, офицеров, помещиков и т. д. В большинстве своём фамилии своим крепостным давали помещики, чванливые бояре и купцы. Нередко, глумясь над беззащитным народом, они давали самые неожиданные, смешные, мерзкие фамилии, чтобы ещё больше унизить рабов и крепостных! Поэтому в России и по сей день много унизительных фамилий! Изучив истории фамилий, в дальнейшем возненавидел «потомков  современных».  Старался не дружить с людьми, носящими великосветские и высокомерные фамилии.  Это  фамилии  типа – Романов, Шуйский, Князев, Боярский, Оболенский, Галицын и др.
 Наверное, это было  наивно, но…


Кроме нас с Шуркой, на постой у Коржавиных остановились ещё двое парней – Муковкин и Пирогов. Они были одноклассниками Шурки и оба жили в Пономарёвке. Пирогов – коренастый, басистый, с аскетическим лицом, художник по натуре. С ним сразу сдружился Шурка, так как он ему стал разрисовывать красивыми фрагментами, орнаментом каждый лист дневника, который вёл брат. Цветными карандашами он разукрасил в дневнике каждую песню, стихотворение, монологи. Вычурные цветы и заставки, яркие тени, архитектурные рисунки – откуда только рождалась в голове у Пирогова фантазия? Не знаю, кем он стал, но это был несомненный талант среди нас! Если на него кто-нибудь обратил внимание, и он развил свой талант под чьим-то руководством, то из него получился, вероятно, великий художник, архитектор, оформитель, скульптор.


Муковкин–крупный и рыхлый малый с лоснящимся, прыщеватым лицом. Круглые щёки, мясистый нос и голубые глаза, он вечно мечтал и постоянно кого-то любил. Всё свободное время, при случае, он навязчиво рассказывал о какой-то девчонке из Пономарёвки, которую страстно любил. Жили мы с хозяевами все в двух маленьких комнатах. Долгими зимними вечерами, сделав уроки, мы садились вокруг гудящей тёплой печи и коротали время. Маруська, моложавая, голубоглазая, ладная телом сибирячка, хлопочет по дому и в сараях. Её муж – Коржавин Иван Афанасьевич – лет на двадцать старше её. Остроносый, вихрастый, с маленьким «птичьим» лицом. Молча уставит, близко расположенные, усталые глаза на открытый огонь печи, и выплёвывает скорлупу жареных семечек. Страсть он любил их. За вечер перед ним пол покрывался толстым слоем шелухи. В печке потрескивает огонь, в комнате тепло, блики на стенах, свет не зажигается. Мы все четверо ведём нескончаемые юношеские разговоры. Иван Афанасьевич никогда нас не прерывает, и постоянно молчит. Мы даже не замечаем его, как будто его нет! Но приходит, управившись со скотиной и птицей Маруська, и мы сразу замолкаем. Каждый вечер она «пилит» Ивана за его родных, которые живут через дорогу:

– Сегодня опять видела твою мамашу! Сделала вид, что не заметила меня. Да и я не стала здороваться! Подумаешь, фифа! Чего молчишь,
дуюман! А сестричка твоя тоже хорошая штучка! Ругает меня за глаза, люди передали! Что им надо?


Иван Афанасьевич невозмутимо молчит. Это её злит ещё больше, и она его «разжигает», «пилит» ещё пуще, ругает, оскорбляет, но он как будто не слышит. Наклонится к открытой топке печи, бесстрастно выплёвывает шелуху семечек под ноги. Не помню, чтобы Иван Афанасьевич хоть раз взорвался, вышел из себя.

Но ночью Маруська мстит ему по-своему. Мы все четверо спали на полу – прямо над нами их кровать. Хочешь, не хочешь, а приходилось, пока заснёшь, слышать кое-что. Возня, шёпот, ругань – иногда бедный Иван Афанасьевич летит к нам на пол!


В эту зиму в Пихтовке я пристрастился к шахматам. Научился же играть в них ещё в пятом классе Вдовинской школы. В сельской библиотеке на берегу Баксы, куда ходил вечерами читать журналы и книги, была отдельная комната, где на столах стояли две-три потрёпанные партии шахмат, и вечно толпились шахматисты и болельщики.
У нас во Вдовино были самодельные деревянные фигурки, и такая же доска. Но здесь были фабричние шахматы, и я увлёкся шахматами по-настоящему. Прекраснейшая игра! Есть ли что-то лучше шахмат для развития ума, терпения, сообразительности и сноровки? В зрелые годы играл практически на уровне первого разряда. Я и сейчас не расстаюсь с шахматами! Ко мне часто приезжают сыновья, друзья, и мы чуть не ежедневно проводим время за этой замечательной игрой.

 Так вот, уже весной, помню, когда оканчивал восьмой класс, в этой комнате библиотеки у меня состоялся матч из трёх партий с пожилым мужчиной, по слуху, одним из сильнейших в Пихтовке. Я до этого играл там с несколькими ребятами, и практически у всех выигрывал. Кто-то сообщил об этом Пихтовскому чемпиону, и он как-то пришёл в библиотеку. Улыбаясь, спросил:

– Кто здесь сильнейший? А ну, подать мне его! Давай, давай,  малец, не стесняйся! Играем три партии на победителя!

Мы сели за стол. Матч я выиграл со счётом 2:1. Был красен, возбуждён – все зааплодировали! Мужчина встал, протянул руку, смеясь, сказал:

– Поздравляю! Ну, малец! Ты далеко пойдёшь! Молодец!



Иногда, в ясные морозные вечера, ходим все четверо на крутой берег Баксы, где вечно шум, крик, визг. Здесь, как и во Вдовино, катаются на санках, коньках и лыжах. У нас у всех ничего нет, и мы стоим рядом с катающимися, наблюдаем, завидуем. Украдкой любуюсь своей одноклассницей, местной девчонкой Махонькиной Варей, которая здесь постоянно катается на санках. Из всего класса только она нравится мне. Раскрасневшаяся, курносенькая, с маленьким симпатичным личиком и курчавыми русыми волосами, выбивающимися из-под красного платка, она безумно симпатична! На меня она не обращает никакого внимания. Грущу, вспоминаю Нинку Суворову. Мать её не пустила в восьмой класс. Сейчас она работает на ферме в колхозе. Так и не решаюсь ей написать письмо – проклятая робость!



Как-то приехал в Пихтовку по работе отец. Очень спешил. Встретились, расцеловались:

– Дети, я на час, мимоходом! Узнает начальство, что заехал в Пихтовку, будет взбучка. Привёз вам муки, крупы, сахар. Как вы тут? Как учёба?

– Пап! С матерью общаешься?

– Нет! К чему? Вы сами всё видели. Я очень обижен на мать. Знаете что? У нас в леспромхозе Октябрьском тоже есть десятилетка. Давайте после Новогодних каникул вас переведу к себе. Будем жить втроём.

Шурка, как старший решил:

– Пап! Давай подождём до весны. Окончит Колька восьмой, а я девятый класс, и на следующую зиму обязательно переедем к тебе. Я жить с  отчимом Пастуховым не собираюсь!

На этом и остановились – будем ждать лета.



Однажды  Маруська вечером, щёлкая у печки семечки, рассказывает Коржавину и нам:

  -  Вы знаете – очень интересная особа поселилась рядом с нами на Первомайской улице. Какая-то бабка: то ли Цветкова, то ли Цветаева. Говорят, знаменитая писательница. Сослали её к нам за контрреволюционную деятельность. Ну и вражина! Где- то три года жила в лесу на окраине Пихтовки: то ли в землянке, то ли в сарайчике, а теперь купила здесь огромный дом. Семья староверов уехала – и она купила за три с половиной тысячи рублей их дом. Это же надо!

 Даже Коржавин заинтересовался:

    - Где же она такие деньжищи взяла?

   - У меня подруга -  почтальонша Клавка рассказала, что ей постоянно присылали из Москвы посылки:  поэтесса-сестра и другие. Каждый месяц! Вот как они поддерживают своих! Видать, ещё много врагов у товарища Сталина в Москве! А недавно ей прислали сразу четыре тысячи рублей! Никогда на почте в Пихтовке никто не видел таких денег! Ну, присылали, самое большее сто-двести рублей кому-нибудь, а тут…  Где же это видано!

Здесь включился в разговор самый старший из нас – Пирогов:

    - А я, тётя Маруся, слышал, сестра у неё очень  знаменитая, да и с деньгами! А также, может, эти деньги она сама зарабатывает?
   
 - Это как же?

    - Ну, вы же говорите, что она пишет книжки. А за книги платят – и платят хорошо!

    - Да какая она писательница! Не верю я! Вы бы видели её. Блаженная какая-то! Ходит, бормочет что-то, улыбается всем встречным. А сама страшная такая! Худющая, как скелет. Волосы седые, длинные, нос горбатый. Недаром, говорят, за ней толпой бегают мальчишки и обзывают ведьмой.
    - А она?

    - Что она? Ей по фигу. Остановится, улыбается  пацанам, говорит: «Ну,  какая я Баба Яга? Вы что - не читали сказок? Баба Яга летает в ступе, у неё волосы длинные и чёрные, а у меня седые. Подойдите ко мне - угощу конфетами».


Меня очень заинтересовал этот разговор. Живая писательница рядом! Это же надо! Сколько я прочитал уже книг  – и все писатели были «из того времени». А здесь рядом живой писатель! Надо бы её увидеть! Я перечитал все библиотеки в нашем Вдовино, Жирновке, Лёнзаводе  и Каурушке.  Здесь, в Пихтовке, библиотека была гораздо больше и я, повторяю, всё свободное время проводил там. Раз она писатель – она должна приходить в библиотеку! Надо спросить там о ней.

Заведующая библиотекой  Рита Павловна ответила на мой вопрос о Цветаевой:

    - Да, она бывает здесь, но редко. Сама пишет книгу о Сибири, и берёт специфическую литературу. Я её пускаю в хранилище – она сама копается и выбирает литературу.

    - А вы с ней разговариваете?

    - А как же! Она, конечно, очень странная, как и все творческие люди. У неё очень болят глаза – и ей нельзя поднимать тяжести. Но какая она грамотная! Знает четыре языка! Здесь, в Пихтовке, нет таких людей. Это самородок! Очень любит собак и кошек – и у неё это главная тема разговора. Дома, говорит, у неё несколько кошек и собак.

- А когда писательница придёт в библиотеку к вам – не знаете?

    - Сейчас, посмотрю. Так, десять дней, как она взяла книгу, закончились. Завтра и придёт. Она очень пунктуальная.


На следующий день я решил пропустить школу (будь, что будет!),  и дождаться писательницу. Пришёл чуть свет в библиотеку, взял какую-то книгу, и прошёл в читальный зал.

Через  некоторое время в библиотеку вошла строгая, страшная и тощая старуха. Так и есть – это она! Рита Павловна кивнула мне, и показала на неё глазами. А мной опять овладел страх! Как подойти к ней?


Получив какую-то книжку, Цветаева вышла.
Рита Павловна засмеялась:

    - Ну, что же ты, Коля? Почему не подошёл к ней?

Я смешался, и пулей выскочил на улицу. Она зашла на почту. Я, дожидаясь, топтался на улице. Писательницы долго не было, и я очень замёрз. Только открыл дверь на почту – она навстречу с посылкой в руках. Глянула на меня строго – я похолодел. Видать, вспомнила меня в библиотеке!


Женщина пошла – я за ней. Правда, прыти у меня поубавилось, и я так и не решался догнать её и заговорить. Проклятая деревенская закваска! Цветаева пару раз оглянулась. Я, спотыкаясь, тоже отворачивался, делая вид, что смотрю в другую сторону.
 
И вдруг старуха остановилась и пошла мне навстречу. Я оторопел!

    - Мальчик! Что тебе надо? Почему ты преследуешь меня?

Я смешался, что-то пробормотал и вдруг неожиданно, даже для себя, побежал от неё в ближайший переулок.


Всю жизнь ругаю себя за этот необдуманный поступок! Уже гораздо позднее узнал, какая интересная женщина жила рядом! Ещё знаменитее  была её сестра – поэтесса Марина Цветаева. Какие это были талантливые сёстры!


Анастасию Цветаеву я неоднократно видел впоследствии  по телевизору. Всё намеревался найти её адрес, написать, что «мы были с ней в одной зоне» - в Пихтовке, но жизнь завертелась, закрутилась, и вскоре я забыл о той давней встрече с ней в Сибири…