9. Крымский вопрос

9. КРЫМСКИЙ ВОПРОС. После падения Казани, вассальный султану Крым стал наиболее опасным и беспокойным соседом Москвы. Прикрытый безводными степями, отрезанный от материка «перекопью» — широким и глубоким шестиверстным рвом с высоким валом, перерезавшим узкий перешеек, Крымский полуостров представлял собой неприступную с суши разбойничью берлогу. В распоряжении самого хана находилось не более 30 000 сабель, но к ним всегда готовы были присоединиться бесчисленные орды татар, кочевавшие по причерноморским и прикаспийским степям. Крымское ханство было, по сути, огромной разбойничьей шайкой, превосходно приспособленной для набегов на Русь, Польшу и Литву, тем более, что набеги эти были главным жизненным промыслом крымской орды. Со слов всё тех же европейских послов, крымцы нападали на московские украйны раз или дважды в год — иногда около Троицына дня, чаще во время жатвы, когда легче было ловить людей, во множестве работающих на полях; нередки были и зимние набеги, ибо мороз облегчал переправу через реки и топи. В 16 веке южная степь — Дикое поле — начиналась сразу за Рязанью и Ельцом. Ордынцы вооруженные обычными луками и саблями, на своих малорослых, но выносливых лошадях легко преодолевали пустынную степь, питаясь небольшим запасом пшена, сыра да кобылятиной. Главным из путей к Москве был Муравский шлях, шедший от Перекопа до Тулы между верховьями рек, входящих в бассейны Днепра и Северного Донца. Татары крались по нему лощинами и оврагами, ночью не разжигали костров и таким образом часто скрывали свое движение от московских степных разъездов. Вторжение в пределы Руси производилось на основе тактики, выработанной еще во времена Батыя, — так называемой облавы: углубившись всей массой внутрь страны верст на сто, они разворачивали широкий фронт и шли назад, сметая все на своем пути, захватывая людей, скот и производя страшные опустошения. Главной добычей, которую они искали, был людской полон, в особенности дети — мальчики и девочки, высоко ценившиеся работорговцами. Каждый татарин имел при себе ремни, чтобы связывать пленников, и большие корзины, куда сажали захваченных детей. Города и аулы Крыма были буквально забиты христианскими невольниками. Держать по нескольку рабов в доме было обычным делом. На окрестные страны крымские татары смотрели как на неисчерпаемый резервуар невольников. Случалось, что бедняк, не имея денег, приобретал коня и оружие под обязательство привести в условленный срок определенное количество пленников. Самый большой невольничий рынок находился в Кафе, где целые толпы закупленных рабов гнали с торга прямо на корабли. Из Крыма пленников развозили по всему Средиземноморью, включая и «христолюбивую» Европу. Даже хан Сагиб-Гирей родился от христианки и был на христианке женат. Пленные прибывали в Крым в таком количестве, что один еврей-меняла, сидевший у единственных ворот Перекопа, при виде нескончаемой вереницы пленных, прибывающих из Московии, Польши и Литвы, простодушно спрашивал, есть ли еще люди в тех странах, или уже не осталось никого. Не случайно православный литвин Михалон называл Крым «ненасытной и беззаконной пучиной, пьющей нашу кровь». При этом московские пленники за свое умение бегать из неволи ценились намного дешевле польских и литовских, и торговцы, выводя свой товар на продажу, выдавали русских за поляков и литовцев, громко крича, что это рабы самые свежие, простые, нехитрые, только что приведенные из народа королевского, польского, а не московского. Из всего этого понятно, почему выкуп пленных считался на Руси высочайшим проявлением христианского милосердия. Многие епископы разрешали даже продажу церковных сосудов для этого святого дела. И вот теперь, в кои-то веки у Московского государства появилась реальная возможность раз и на всегда закрыть этот вопрос. Впрочем, надо признать, что эта самая реальность той возможности разными историками и по сей день оценивается по-разному. 

В мае 1556 года казаки известили царя, что Девлет-Гирей разбил шатры у Конских Вод и вновь метит на Тулу или Козельск. Спустя несколько дней полки уже стояли на своих местах вдоль Оки; сам царь выехал в Серпухов. Но на этот раз биться не пришлось: удачный тыловой маневр сорвал вторжение. Дьяк Ржевский, под началом которого состояли донские казаки, ударил на Очаков, шесть дней бился под стенами города, захватил табуны и добычу и вынудил хана спешно идти на защиту перекопских укреплений.

В то же время Москва обрела сильного союзника в борьбе с крымцами и на Днепре. Днепровскими казаками тогда верховодил православный потомок Гедимина, литовский князь Дмитрий Вишневецкий, сидевший в Каневе. Парень был бедовый и очень любил помахать саблей, но в Литве ему стало скучно. Великий князь Литовский и король Польский Сигизмунд-Август стремился использовать крымских татар в качестве противовеса Москве и потому запрещал своим панам воевать с Крымом. В отличие от остальных польских наместников Вишневецкий, чувствовавший себя вполне независимым правителем, обращал мало внимания на королевские запреты. Воевать с ханом в одиночку ему, однако, было не по силам, и тогда Вишневецкий запросился на московскую службу — со всеми своими казаками и подвластными ему городами Черкасами и Каневом. Взамен он просил только одного — прислать ему войска — и клялся, что запрет хана в Крыму, как в вертепе. Чтобы продемонстрировать царю свою силу, он захватил на Днепре остров Хортицу и укрепился там — то был зародыш легендарной Запорожской Сечи, которая спустя несколько лет утвердилась на другом острове — Томаковке, ниже Хортицы. Девлет-Гирей, возвратившись в Крым, лично попытался выбить казаков с Хортицы, но Вишневецкий со своими казаками яростно отбивался от хана в течение 24 дней и вынудил степняков отступить.

К этим успехам добавился еще один: пятигорские черкесы овладели двумя азовскими городками — Темрюком и Таманом, что, и правда, находились на территории древнерусского Тмутороканского княжества. Девлет-Гирей в тот раз перепугался на не шутку. Он был уверен, что все эти удары — часть единого большого плана Москвы, и со дня на день следует ждать появления у Перекопа главного русского войска.

В довершение военных поражений орду настигли природные бедствия — засуха и мор. «Бог попустил на татар зиму жестокую, — писал Курбский, — весь скот у них пропал и стада конские, и самим им на лето пришлось исчезать, потому что орда питается от стад, а хлеба не знает; остатки их перешли к перекопской орде, и там рука Господня казнила их: от солнечного зноя все высохло, иссякли реки; три сажени копали вглубь и не докопались до воды, а в перекопской орде сделался голод и великий мор; некоторые самовидцы свидетельствуют, что во всей орде не осталось тогда и 10 тысяч лошадей». В результате всех этих бед в Крыму некоторые мурзы, даже, составили заговор с целью убить Девлет-Гирея и передать престол астраханскому царевичу Тохтамышу, брату Шиг-Алея. Однако заговор был раскрыт, и Тохтамышу пришлось бежать в Москву. Перепуганный Девлет-Гирей вдруг очень захотел жить и начал забрасывать Иоанна предложениями о мире и в отчаянии писал султану, что Крым погибнет, если он не спасет его.

Правительство Адашева всеми силами побуждало царя выступить в поход и сотворить с Крымом то же, что и с Казанью, однако Иоанн ограничился полумерами. Приняв на службу Вишневецкого, он подарил ему город Белев, но, не желая ссориться с королем, велел отдать Сигизмунду Черкасы и Канев. Против хана были направлены всего 5000 человек под началом брата Алексея Адашева, Данилы. Малый корпус Адашева спустился на судах по Пселу и Днепру к морю, опустошил западный берег Крыма, взял там богатую добычу и освободил множество пленников. Этим дело и ограничилось.

Почему Иоанн IV не воспользовался моментом и не добил уже издыхающего врага, накануне большой битвы за Ливонию не покончил с Крымом, чем фактически обрек Московское государство вести войну на два фронта, - сказать трудно. Многие историки сильно порицали его за это: «Царь Иван имел тогда возможность уничтожить Девлет-Гирея, но только раздражил его и приготовил себе со стороны врага мщение на будущее время. Самая удобная минута к покорению Крыма была пропущена». Сторонники этой точки зрения считают, что в середине 16 века для удержания Крыма под властью России представлялось больше возможностей, чем впоследствии, потому что, помимо ослабления военной мощи орды из-за засухи и мора, значительная часть тогдашнего населения полуострова состояла еще из христиан, которые, естественно, должны были желать победы Москве. Другие историки утверждают обратное, а именно что военная история русского государства показала чисто техническую невозможность овладеть Крымом на протяжении ещё 3-х столетий, вплоть до царствования Екатерины II. Даже Петр Великий и «дщерь Петрова» Елизавета на это не отважились, а царевна Софья, при которой Россия уже контролировала Днепр от истоков почти до самого устья, хоть и организовала два похода к Перекопу, но оба эти предприятия закончились весьма плачевно,  – и на что уж, казалось бы, могущественные были ребята и девчата. С этой точки зрения - Иоанн IV Грозный был прав, не ввязавшись в крымскую авантюру, которая только понапрасну истощила бы силы его народа. Московская Русь в ту эпоху и без того жила в, мягко говоря, экстремальных условиях. В государстве ещё не была до конца сформирована устойчивая вертикаль власти - царю толком и поболеть не давали, тут же заговоры устраивали; не говоря уж о мятежах в совсем недавно завоеванных и до сих пор не усмиренных областях. Давить мятежи в Крыму и отбиваться от турецких десантов – Иоанну IV только этого до полного счастья и не хватало. На полуострове для этого пришлось бы содержать целую армию. Снабдить всем необходимым пятитысячный отряд Адашева было, положим, нетрудно; но возможно ли было сделать это в отношении большой армии? Набрать ратников среди местного не очень многолюдного населения тоже не представлялось возможным, тем более, что в распоряжении московских властей не имелось никаких свидетельств о каких-то значительных волнениях среди христиан Крыма в прошлом. Поэтому в Крым Иоанн IV не полез, а предпочел, как и все его великие и не очень предшественники, заняться укреплением южных рубежей.

Московское государство из века в век напрягало все силы и изобретало разнообразные способы для обороны своих южных границ. Служилые люди ежегодно созывались на береговую службу — сторожить берега Оки. С началом весенней распутицы в российском министерстве обороны, что в 16 веке называлось Разрядным приказом, закипала оживленная работа: дьяки с подьячими рассылали служилым дворянам и детям боярским из центральных и украинных уездов повестки с назначением сборных пунктов и сроков, обыкновенно указывалось 25 марта — день Благовещения. Укрывавшихся от службы вылавливали и били кнутом. Служилые люди выступали в поход «конны, людны и оружны» и после смотра разъезжались по своим полкам: Большой полк становился у Серпухова, полк Правой руки — у Калуги, полк Левой руки — у Каширы, Передовой полк — у Коломны, Сторожевой — у Алексина. Вперед выдвигался летучий ертоул — конные разъезды. По тревоге все полки вытягивались вдоль Оки или двигались к степной границе. Таким образом ежегодно поднималось на ноги до 65 000 ратников, которые стояли на своих местах до глубокой осени, пока распутица не являлась им на смену посторожить отеческие рубежи.

Другим средством обороны было возведение на южной границе оборонительной линии — засечной черты, которая должна была задержать татар до сбора полков. Черта эта состояла из городков и острогов, обнесенных заостренными кольями, валом и рвом, и из лесных засек — завалов из подсеченных деревьев. Впереди нее имелись дополнительные засеки со рвами и валами, тянувшиеся в промежутках между лесами верст на 400 и больше. Население пограничных городов и острогов долгое время по понятным причинам состояло почти исключительно из военного люда. На засечной черте устраивалась сторожевая, или станичная, служба. Из передовых городов засечной черты в степь, на расстояние трех—пяти дней пути, направлялись небольшие конные разъезды-патрули для наблюдений за передвижениями татарских орд, «чтоб воинские люди на государевы украйны безвестно войной не приходили». В России второй половины 16 века таких наблюдательных пунктов — станиц — было более 70. Они образовали 12 цепей, тянувшихся от реки Суры до Северного Донца. Станицы отстояли одна от другой примерно на полдня пути, чтобы не терять сообщение между собой. Одни сторожа должны были стоять на своих местах неподвижно, «с коней не сседая», — преимущественно у речных переправ, в то время как другие станичники объезжали порученные их наблюдению урочища — территории верст до 10—15 направо и налево от наблюдательного пункта. Таким образом весть о появлении в степи татар быстро достигала крепостей засечной черты, откуда уже слали нарочных в саму Москву. Конечно, эта оборонительная система не была панацеей и допускала прорывы, но чаще всего работала она неплохо.

Допустил ли Иоанн ошибку по отношению к Крыму – ответить на этот вопрос однозначно история не может. Южному фронту царь Иоанн IV Грозный всегда отдавал второстепенное место: его главной целью было овладение Ливонией и утверждение на Балтике. Да, вероятно, он недооценил боеспособность орды. Или возможно, не захотел добивать орду, чтобы в дальнейшем при помощи хана удержать Речь Посполитую от помощи Ливони, но потерпел в этом неудачу. Но ведь, начиная войну с Ливонией, Иоанн не мог предвидеть ни ее затяжного характера, ни тех усилий и средств, которых она потребует. Только потом, именно на основе опыта Ливонской войны, русским государственным деятелям станет понятно, что борьба за Прибалтику будет означать войну с Европой. Однако выяснится и другое: даже Россия времен Иоанна Грозного - Россия, ещё не очень стабильная и слабо организованная, хоть и с огрехами, но уже способна была вести затяжную войну на два фронта!