Плоды безвременной кончины. Глава 3

III.

На Воздвиженке не было подворья монументальнее и богаче, чем усадьба боярина Ивана Юрьевича Шигоны-Поджогина. Его огромный терем, срубленный из вековых, просмоленных дубовых стволов такой толщины, что двое мужчин едва могли обхватить комли, высился над улицей незыблемой крепостью. Здесь пахло сытой, вальяжной и бескрайней роскошью: амбары ломились от привозного зерна, подвалы — от медов и заморских вин, а в сундуках плотными рядами лежали дорогие меха и парча. Сам великий князь Василий Иванович души не чаял в своем дворецком, доверял ему самые темные государственные тайны и фактически сделал Шигону своей правой рукой, перед которой заискивала вся боярская Дума.

Но за этой золоченой вывеской скрывался тяжелый, свирепый нрав хозяина. Настойчивый, упрямый до самодурства, Иван Юрьевич органически не выносил малейшего неповиновения. Тех, кто решался перечить ему или просто случайно путался под ногами, боярин стирал в порошок, без тени жалости сживая со света через наговоры, опалы или без вести пропадавших холопов. В его огромном дворе безвылазно обреталась добрая сотня челядинцев — дворовых слуг, псарей, ключников и конюхов, для которых один лишь грозный взгляд Шигоны был непререкаемым законом, а тихое слово — приговором.

Единственную дочь свою, Наденьку, он в глубине души искренне любил и оберегал как первейшее сокровище. Однако на людях, да и наедине с ней, боярин наглухо запирал свои чувства. Его голос всегда оставался сухим, а тяжелая ладонь никогда не ласкала девичьи плечи.

«Избалуешь девку лишней нежностью — потом локти кусать будешь, — угрюмо оправдывал он собственную черствость, меряя шагами горницу. — Повадку бабью давать нельзя. Чуть дай слабину, распусти узду — сама на шею сядет, и вместо покорной, тихой дочери получишь змею подколодную да супротивницу родительской воле».

Надя, впрочем, не затаила обиды. Вопреки вечной отцовской суровости и ледяному тону, она любила его преданно и горячо. Каждое «родительское» слово, пусть даже брошенное в гневе, оставалось для нее священным, не подлежащим сомнению каноном. Она росла, не зная, что такое материнское тепло: мать умерла, когда Надя была еще крошечным, несмышленым младенцем. Вся ее юность прошла на чужих, огрубевших руках — под присмотром верной, но вечно ворчащей няньки Марковны и родной тетки, вдовствующей боярыни Анны Юрьевны. Хотя тетка и жила в собственном, отдельном доме на другом конце Москвы и наезжала лишь изредка, чтобы проверить, как поживает сиротка-племянница, Надя не росла заброшенной. К семнадцати годам девичья красота ее налилась такой силой, что впору было сравнивать ее с распустившейся, нежной розой.

***

Борис Дятлов оказался человеком слова. На следующее же утро после той дождливой, отчаянной ночи в саду он прискакал к подворью Шигоны. В его груди горела решимость: он пришел просить руки Нади у ее грозного отца.

Сам Иван Юрьевич в этот час как раз накидывал на плечи тяжелую парадную шубу, собираясь ехать к государю в Кремль. Когда перепуганный слуга робко заглянул в опочивальню и доложил, что великокняжеский ловчий Борис Васильевич Дятлов умоляет о срочном разговоре, лицо боярина потемнело. Он давно, глубоко и беспричинно недолюбливал этого удалого, чересчур гордого юношу.

— За каким бесом принесло его? — недовольно прорычал Шигона, дернув плечом.

— Не ведаю, государь... — прислужник низко, чуть ли не лбом в половицы, поклонился, решив, что барин ждет ответа от него.

— Молчи, пес подгулявший! Не тебя спрашиваю! — рявкнул Шигона, так что слуга вжал голову в плечи. — Ступай живей, веди его сюда, прямо в опочивальню. Пошел!

Спустя минуту тяжелая дверь скрипнула, и на пороге появился Дятлов. Борис оделся по-праздничному, щегольски: на нем был богатый парчовый полукафтан, отороченный по краям пышным собольим мехом — личный дорогой подарок великого князя за верную и безупречную службу.

— Здравствуй, государь Иван Юрьевич, — Борис отвесил хозяину глубокий, чинный поклон. — Как тебя, света нашего, Бог милует?

— Здравствуй и ты, Борис Васильевич, — Шигона прищурился, оглядывая гостя с головы до ног. Его голос так и брызгал фальшивым радушием. — Садись, гостем будешь. Чем тебя потчевать, каким вином прикажешь угостить?

— Об угощении не беспокойся, государь.

— Какое беспокойство! На то ты и гость в моем доме, — усмехнулся боярин.

— Да я ведь не пировать пришел, Иван Юрьевич. У меня к тебе дело. Серьезное.

— Дело? — Шигона вскинул седые брови. — Ну, говори, коль так. Слушаю тебя. Что за дела у ловчего к дворецкому?

Борис замялся. Слова, которые ночью казались такими простыми, теперь застряли в горле. Под тяжелым, буравящим взглядом старика молодой человек вдруг смутился, почувствовал себя мальчишкой и принялся нервно мять в руках дорогую бобровую шапку.

— Дело такое, государь... что и язык-то сразу не поворачивается сказать...

— Да брось ты тянуть! — резко оборвал его Шигона, в чьем голосе уже сквозило раздражение пополам с едким любопытством. — Коли пришел с важным словом — выкладывай живее. Мне недосуг тут с тобой лясы точить, время ехать в княжеский терем, государь ждет.

— Сейчас скажу, не задержу тебя, — Борис перевел дыхание, набрал в грудь воздуха и вытолкнул: — Я пришел к тебе, государь, в зятья набиваться.

В опочивальне на секунду повисла звенящая, ледяная тишина.

— Что?! — Шигона подался вперед, его глаза сузились. — Что ты там пролепетал? Не расслышал я.

— В зятья, говорю, пришел проситься к тебе, — уже тверже, глядя прямо в глаза хозяину, повторил Борис.

— Ты?! — боярин аж задохнулся, лицо его начало наливаться багровой кровью. — Ты — ко мне в зятья?!

— Да, государь Иван Юрьевич. Люблю я дочь твою, Надежду Ивановну, пуще жизни люблю.

— Любишь?! Дочь мою?! — Шигона сорвался на крик, окончательно теряя самообладание. Его лицо то бледнело от ярости, то покрывалось пунцовыми пятнами.

— Люблю, боярин. Так люблю, что и слов таких на свете не найду, чтоб всю глубину чувства своего перед тобой открыть... — горячо, с вызовом ответил Дятлов.

— И не ищи! Не надо слов! — перебил его Шигона, и его голос вдруг перешел на ядовитый, шипящий шепот. — Вижу, вижу, как любишь. Ну, спасибо тебе, ловчий великокняжеский! Век не забуду такой чести! Надо же, не поленился, пришел к нам — уважил меня, старичишку худородного, безвестного! Породниться со мной, великим человеком, задумал! И дочку мою, сиротинку-бесприданницу, в жены себе облюбовал... За такую милость, мол, до самой земли тебе кланяться надо!

Борис, ослепленный собственной надеждой, не уловил яда в этой страшной, издевательской тираде. В его глазах вспыхнула робкая радость.

— Так, стало быть... ты согласен, государь?

— Согласен?! Да с радостью великой согласен! — Шигона резко шагнул к нему, и его лицо перекосила злая гримаса. — Ну как тут не согласиться? Чем ты мне не зять, а девке моей не муж? Род твой — древнее некуда, а уж богатством твоим вся Москва любуется! Деревенька в три двора да дырявая крыша — знатный выкуп!

У Бориса словно пелена с глаз упала. Кровь бросилась ему в лицо.
— Никак ты глумишься надо мной, Иван Юрьевич?!

— А ты думал, я взаправду обрадуюсь нищему зятю?! — взревел Шигона, брызжа слюной. — Да как ты вообще смел помыслить о таком, щенок?! Я — именитый боярин! Я не за красивые глаза зовусь великокняжеским любимцем, меня сам государь в дворецкие пожаловал! А ты кто? Ловчий! Дворовый прислужник, что с борзыми собаками по полям за зайцами рыщет! Вон из моего дома!

— Не забывайся, боярин! — Борис гордо вскинул голову, его рука инстинктивно легла на пояс. — Я ловчий не простой, а княжий! И за службу мою честную меня сам государь ласкает и ценит!

— Велика честь — псарней командовать!..

— Уж всяко почетнее, чем наушником, доносчиком и смутьяном при дворе числиться! — наотмашь высказал Дятлов то, о чем вся Москва шушукалась за спиной Шигоны.

— Замолчи, тварь, не то ножом прямо здесь пырну! — завизжал старик.

С безумными глазами Шигона цапнул со стола тяжелый, остро заточенный нож с костяной рукоятью и замахнулся на юношу.

Борис даже не шелохнулся. Он лишь смерил беснующегося старика холодным, презрительным взглядом.

— Приди в себя, старик. И не смей грозить ножом мне, государеву слуге... На прощанье скажу тебе: не хвались своим боярством да богатством. Ты по всей Москве славен лишь сплетнями да интригами черными. Вот и вся твоя служба, вот и вся цена твоей чести.

— Вон! Вон отсюда, дьявол! — исходил пеной Шигона, тяжело дыша и трясясь от бессильной ярости.

— Что, боярин, правда глаза колет? За живое задел? — Дятлов горько усмехнулся, круто повернулся на каблуках и, не спеша, с достоинством покинул терем спесивого вельможи.

Оставшись один, Шигона метался по опочивальне, как раненый вепрь. Кровь стучала в висках, гнев требовал выхода, и старик судорожно искал, на ком бы сорвать эту удушающую злость. Тяжело дыша, он вихрем пронесся по переходам терема и ворвался в светлицу дочери.

Надя, ничего не подозревая, тихо сидела у окна за деревянными пяльцами. Ее тонкие пальцы плавно вели золотую нить по плотному, дорогому черному бархату. Рядом на низком табурете устроилась Марковна, мерно качая головой и вполголоса рассказывая своей любимице какую-то старую сказку.

— Вон отсюда, старая ведьма! — истошно заорал с порога Шигона.

Марковна от этого крика едва не лишилась чувств. Спотыкаясь и причитая, она пулей выкатилась из светлицы, едва не застряв в дверном проеме.

— Ты Дятлова, княжеского ловчего, знаешь?! — Шигона подлетел к дочери, нависая над ней грозовой тучей. Это был не вопрос — это был удар.

Перепуганная до смерти Надя побледнела, выронив иглу. Сердце ее зашлось в бешеном ритме, она никак не могла выдавить из себя ни слова. Но отец не собирался ждать.

— Чего рот раззявила? Молчишь?! Слышала, о чем я тебя спрашиваю, девка?!

— Знаю... Видала... — едва слышно, одними губами прошептала Надя.

— Видала?! Где ты его зрить могла?!

— Так ты же сам, батюшка... — Надя судорожно сглотнула, силясь унять дрожь в голосе. — Ты сам звал его на большой пир, когда у нас в хоромах великий князь изволил обедать.

— А больше нигде, говоришь, не встречала его? — Шигона наклонился ниже, заглядывая ей в самые зрачки, словно палач на допросе в застенке.

— Нет... нигде больше не видела, — еще тише выдохнула Надя.

Лицо ее мгновенно залило густой, пунцовой краской. В этот момент ее душа разрывалась от боли: она впервые в жизни, глядя в глаза родному отцу, совершила страшный грех — солгала.

— Смотри мне, не врешь?!

— Батюшка... — Надя не выдержала этого страшного давления, закрыла лицо руками и горько, навзрыд заплакала.

— Ну ладно, полно сырость разводить, — Шигона брезгливо отпрянул. — Отныне запомни: ты его больше нигде и никогда не увидишь.

— Отчего же, батюшка? — сквозь слезы робко спросила она.

— А оттого, слушай мое твердое слово! Дятлов этот — лютый недруг мне. До самой гробовой доски, до последнего моего вздоха — враг смертный. А коли мне, отцу твоему, он недруг, то и для тебя отныне он пуще черта быть должен. Уяснила ли ты мой наказ?

— Уяснила, батюшка... — покорно опустила голову Надя, пряча заплаканные глаза.

— То-то же. Помни его крепко. Нога этого выскочки больше не переступит порог моего терема. Не посмеет он ко мне явиться. А ежели придет когда, ловя момент, пока меня дома не случится, ты вели слугам, людишкам дворовым, метлами гнать его со двора, как шелудивого пса! Слышишь ли меня, Надежда?!

— Слышу, батюшка, все сделаю, — тихо отозвалась девушка, чувствуя, как рушится ее мир.

— Ну, прости, недосуг мне более с тобой вожжаться, время в княжий терем ехать.

Шигона круто развернулся, шурша тяжелыми полами шубы, и тяжелыми шагами вышел из светлицы. Спустя несколько минут у ворот подворья заскрипела большая, крытая сукном колымага. Боярин сел в нее, и лошади понесли его со двора — по грязной Воздвиженке прямо к кремлевским воротам.