День Победы

Жизнь бесценна… у неё нет цены

  Накануне очередного Дня Победы 82х-летний пенсионер, ветеран войны, москвич Иван Тимофеевич Захаров вместе с женой ждал к обеду единственную дочь с зятем и двумя обожаемыми внучками. Жена стояла у телефона и виновато разводила руками: дочь опаздывала. Традиционный семейный обед задерживался.
 - Опять! В который раз!
  С брезгливым выражением лица, неизменно появлявшимся у него, когда обнаруживалось очередное досадное пренебрежение дисциплиной, Иван Тимофеевич нервничал всё больше. Война приучила его к чёткости действий. Друзья-минёры знали: проявишь в деле невнимательность, расхлябанность, ошибёшься на волосок – смерть. Но гражданская жизнь многое перевернула с ног на голову. Тщетные попытки ввести в женском коллективе незыблемые правила поведения,  как ни странно, заканчивались ссорами, скандалами и обиженными слезами. Одно ему удалось отстоять: обед должен начинаться в 3 часа пополудни / он любил это старинное выражение / и ни минутой позже. Он сам демонстративно заводил дедовские часы с маятником,  без пяти три садился к столу и выразительно треща пальцами смотрел на кружевную минутную стрелку, рывком встающую с часовой в прямой угол.
  Вот и сегодня с трудом заведённое среди домашних правило опять нарушалось. Резкий на язык, моторный, с мальчишеской фигурой Иван Тимофеевич быстро двигался по двум небольшим комнаткам, безуспешно пытаясь контролировать свои чувства. Своих девчонок он любил, но ведь порядок важнее личных пристрастий! Жена, Наталья Игнатьевна, полная и круглолицая, внутренне съёжилась от надвигающейся бури. Ей не впервые приходилось «купировать» вспышки ярости мужа, объясняемые ею как холерическим темпераментом, так и возрастом.
 - Иван! – позвала жена из кухни. – Сходил бы ты в магазин. Яйца закончились, хлеб и молоко.
 - Как закончились! Вчера только были. И что теперь, блинов не ждать?
  Нежные, хрустящие блины Натальи Игнатьевны славились среди всех, кто собирался за семейным столом.
 - Да я не собиралась их делать сегодня. Вижу  вот, раз Катюша задерживается, так я быстро и завела бы тесто.
  Однако хитроумная попытка умаслить мужа привела к прямо противоположному результату.
 - А, я тебе ещё вчера говорил, - нехорошо завёлся Иван Тимофеевич. - Вечно ты спохватываешься в последний момент! Говорил тебе: посмотри, посмотри, проверь холодильник. Упрямая! Никогда меня не слушаешь. Долблю тебе, долблю, да без толку.
 - Не дави на психику! – не выдержала наконец жена. – Просто сходи в магазин, и всё! Тут идти-то пять минут!
  Идти действительно было недалеко: всего лишь выйти из чугунных кованых ворот, пройти внушительное здание сталинского ампира, затем стеклянная автобусная остановка, рядом с ней – подземный переход,  и тут же магазин – тьфу! - супермаркет.
  Иван Тимофеевич не мог не признать правоту жены. Настроение его от этого не улучшилось. Гневно бурча он переменил рубашку и, не побрившись, – в пику жене,  по привычке упрекнувшей любимого мужа в неаккуратности, - раздражённо вышел из квартиры, рявкнув напоследок:
 - Закрой за мной дверь! Опять забудешь! Находка для воров!
  Зять-инженер не раз предлагал поставить на входную дверь особое голосовое устройство, позволяющее закрывать её на расстоянии, но Иван Тимофеевич отказался наотрез: не нужны им всякие новомодные выкрутасы!
 - Телефон возьми! – крикнула вслед жена и в ответ получила обычное:
 - Отвяжись!
  Признаться родным, что кипучая нелюбовь к сотовым телефонам объяснялась всего лишь тем, что пальцы путались и не попадали на нужные кнопки, было свыше его сил.
   Очутившись на лестнице, он вспомнил про оставленную дома палку, но решил за ней не возвращаться.
 - Дойду и без палки, – сгоряча подумал он.
  Выйдя из прохладного, полутёмного подъезда он попал в жаркие объятия майского  солнечного дня. Благодать! На старенькой дворовой скамейке даже не оказалось разболтанной компании местных подростков с пивными жестянками, которой Иван Тимофеевич неизменно делал строгие внушения. На душе потеплело.
  Он миновал разросшиеся тополя в затенённом дворике, разбитый жильцами пёстрый цветник и вышел на длинный, по-столичному шумный проспект. Его властно окружила кипучая, себе на уме жизнь. В седую голову назойливо лез гул приседающих от скорости машин, обволакивали крепкие запахи бензина, расплавленного гудрона и лёгкий чад от киоска с шаурмой.
  Иван Тимофеевич встряхнулся и даже стал напевать себе под нос песенку из популярного кинофильма 60-х годов / слух у него был отличный, музыкантский /:

А я иду, шагаю по Москве,
И я пройти ещё смогу…

  Вот и хрущёвской поры магазин «Продукты», почти полвека здесь, на углу, мирно служивший советским гражданам, пока скороспелый хозяин «из новых» не переделал его в двухэтажный американизированный супермаркет с лифтом. Иван Тимофеевич поднялся по пандусу, держась за блестящий никелированный поручень, - тяжело, но с ровной «гвардейской» спиной. Остался доволен собой.
  Холодящее кожу чрево магазина бесшумно впустило пенсионера сквозь расходящиеся стеклянные двери.
  Когда-то его там знали по имени и весёлые молоденькие продавщицы, и строгие кассирши постарше. Уж они-то не упустили бы восхищённо кинуть что-нибудь вроде: 
 - О, дедуля наш сегодня без палки!
 - Прям кавалер!
  Не то сейчас – какие-то одинаково равнодушные девчонки в синей форменной одёжке. Фирменные манекены. Не с кем и слова сказать. Правда,  вышколенные: сами взяли мелочь с ладони, сами ловко уложили шесть куриных яиц в прозрачный пакет с ярким логотипом. Строго выделенной когда-то суммы из скромного бюджета семьи на десяток яиц уже не хватало. Яйца были крупные, белые, с привычным штампиком «диетические» на круглых яичных боках  / к перепелиным он так и не привык, презрительно именуя их «барская мелочь» /. Любимого сорта пшеничного хлеба и кручёных московских плюшек  в модном супермаркете не нашлось. Молоко на длинных стеллажах стояло «вчерашнее» - добился-таки правды от этих вертихвосток! – а это значит, что сразу скиснет, не стоит и кипятить. Молоко, даже пастеризованное, по привычке кипятилось – на всякий случай!
  Так в пластиковом пакете оказалось только 6 яиц, зато в кармане старенького пиджака зазвенели неистраченные монетки – ровно 192 рубля и сорок семь копеек. Когда-то это была приличная сумма. Не каждый инженер получал такую зарплату! На один рубль можно было купить пять буханок вкуснейшего чёрного хлеба. А какую гору коробков спичек тебе могли дать на сорок семь копеек!
  Всё, всё переменилось, но память прожитых лет по приказу не вытравишь…
  Слегка подустав, ворча, но всё же бодрясь, Иван Тимофеевич пустился в обратный путь.

***
  По подземному переходу мало кто ходил. Там было не очень светло и не всегда чисто. Дочь предлагала купить газовый пистолет: чего не бывает в жизни, вдруг пригодится. Ох, и попало же ей! У нас что – война? Вот такие паникёры и создают…
  Мысленно продолжая спорить с дочерью, он аккуратно ступил на лестницу перехода.
  Внезапным захватом сзади кто-то профессионально закрыл ему рот и запрокинул голову. Владелец потной смуглой руки явно не растерял армейских навыков. Гортанная речь с противными жирными шипящими резанула слух:
 - Нэ дёргайса, а то хужи будэт!
  Трое перед ним, один за спиной.
  Не успел Иван Тимофеевич промычать, что они обознались, как сильнейший удар в переносицу, в фиксированное захватом лицо, свалил его с ног.
 - Чё жмёсся! Давай бей, не дуркуй! Это ж просто бомж.
 - Бомж…
  Не сразу дошло, что речь идёт о нём самом. Сгоряча он и не подумал, как со стороны выглядит его давнишний, серый, заштопанный на локте пиджак и двухдневная щетина на подбородке. По въевшейся привычке он и на пенсии продолжал воспринимать себя заместителем начальника крупного стройтреста товарищем Захаровым, отдающего лаконичные приказы, привыкшего к уважению и даже робости подчинённых.
  Попытка сгруппироваться не совсем удалась. Били, гады, ногами – по голове, по рёбрам, везде, куда доставали грязные подошвы дешёвых кроссовок, с изуверской радостью попадая по болевым точкам и наслаждаясь невольными стонами старика. Потом окружила спасительная темнота обморока. Из неё через часы-годы-столетия начали постепенно выплывать реальные ощущения: неуютный холод гладкой кафельной плитки, какой-то мелкий, колючий мусор, растёртые капли застывшей крови. Сознание неохотно возвращалось в мир из молчаливых заоблачных глубин.
  Жив! Кажется… Вспомнил! Он лежит в подземном переходе. На него напала компания агрессивных малолеток. Поискал вокруг: пакет с яйцами и кошелёк исчезли. Фу-у! Документы во внутреннем кармане пиджака остались нетронуты: верно, кто-то спугнул грабителей. Хотя помочь валяющемуся в крови, без сознания престарелому бомжу, конечно, никому не пришло в голову…
  К счастью, разум медленно начал свою трудную работу. Надо встать. Встать во что бы то ни стало. Встать и идти отсюда. Эх, палку бы! Но любимая вишнёвая трость с выжженными узорами, подарок фронтовых друзей, спокойно ждала его дома, в тесном коридорчике возле трюмо.
  Иван Тимофеевич попытался подняться. Липкие от крови пальцы скребли безжизненный кафель. В левом боку что-то неприятно хрустнуло. Пришлось пока сесть, неловко привалившись к стене перехода.

  Что делать? Первой мыслью было позвать на помощь.
 - Мили …, - но голос, застрявший где-то в глотке, захрипел и сорвался.
  В прошлом месяце Иван Тимофеевич уже оказывался в местном отделении милиции, правда, совершенно случайно – в качестве свидетеля. Обокрали соседа-фронтовика: бедняга выходил посидеть вечерком на лавочке и забыл про незапертую входную дверь. Выносить у него было практически нечего: жил один. Забрали только парадный китель со всеми орденами и медалями.
  Когда несчастный старик потащился в милицию, ему там откровенно и даже как-то весело сказали: «Спохватился! Награды твои уже по чёрному рынку гуляют, возможно, что и за границей. Скажи спасибо, дедуля, что самого дома не было, так бы и тебя заодно пришибли».
  Кавалер трёх орденов Славы, танкист, вместе с маршалом Жуковым бравший Берлин, расписавшийся на стене побеждённого рейхстага, почему-то «спасибо» не сказал, а, выйдя из кабинета, беспомощно повалился на пол. Вызванная «скорая» констатировала смерть от сердечной недостаточности. Историю быстренько замяли, тем более, что и родственников у погибшего ветерана не нашлось.
  Иван Тимофеевич успокоился не сразу, пытался найти справедливость, но в результате, натолкнувшись на мёртвые глаза официальных лиц, понял только одно: надо крепче закрывать своё жилище, потому что никто в этом странном новом мире тебя не спасёт. Он снял с пиджака единственный орден Отечественной войны II степени, который раньше носил постоянно. Наталья Игнатьевна свою медаль «За отвагу» и многочисленные юбилейные награды давно отдала внучкам для игр.
  Нет, он не верил теперь в милицию. Хотя, имея от природы отличную зрительную память, мог бы и опознать нападавших. Ему показалось, что одного он вспомнил точно: плюгавенький такой, чернявый, с откровенно издевательским взглядом асфальтовых глаз. Где же он раньше встречался с этим подонком? И тут осенило. 
  А не в соседней ли школе, куда фронтовика неделю назад в очередной раз зазвали на лекцию? Темой предпраздничной беседы, как всегда, послужило патриотическое воспитание молодёжи,  «чтобы поделиться с нашими детками воспоминаниями о Великой Отечественной войне». Детки сидели в общей массе смирно, друг с другом не болтали, кое-кто и вовсе не подымал глаз,  с головой уйдя в виртуальный мир электронных развлечений. Но один, во втором ряду, в чёрной рубашке, демонстративно развалился на стуле, вытянув нелепые ноги тинэйджера. Гаджетами он не баловался, смотрел пристально, с вызовом, как бы вбирая в себя.
  «Перспективный малый, - подумал тогда ветеран, покачав головой. – Ай Моська! Так и рвётся в большие забияки!»

  Что ж это такое, товарищи? За что он воевал? За этих малолетних подонков он проливал кровь, терял друзей, седел от ужаса и тоски? Как же так? Ведь была же победа. Великая Победа! И они всё, всё без остатка отдали своей стране: свою силу, юность, свою жизнь. И были счастливы и горды этим. А теперь по его русской земле свободно разгуливает всякая фашистская мразь?!
  Как они красиво мечтали, грезили с друзьями о светлом будущем – о коммунизме, о всеобщем благоденствии. И он тоже верил. И ничего не видел в том плохого. Ведь им твёрдо обещали: коммунизм должен был настать ещё в 80-м! Так сказал советскому народу Генеральный секретарь. Всю жизнь терпели, ждали и вот – чего дождались!
  Чёрная обида ворочалась в горле. «Неблагодарность» было имя той обиде.

  Он предпринял ещё одну попытку двинуться вперёд и понял, что сил нет совсем. В голове шумело, как после хорошего стакана спирта. Мысли набегали внахлёст, свободным морским прибоем.
  Ещё вчера Иван Тимофеевич и в страшном сне представить не мог, что ясным днём, в центре Москвы, - его Москвы! – на родной улице, ему угрожает какая-то опасность! Он мучительно силился понять, как же это получилось?
 - И откуда взялась проклятая эта зараза? - с ожесточением  спрашивал он себя. - Наверно, такие вот чёрнорубашечные шакалы и нападают на стариков, а потом о своих уличных «подвигах» хвастаются гнусными стишками в Интернете.
  Про Интернет он вспомнил не случайно. Недавно у него разгорелся принципиальный спор с младшей внучкой Сашенькой. Та настойчиво пыталась образовать упрямого деда, приохотив его к модному стилю жизни в Сети.
 - Посмотри, здесь всё-всё можно найти!
 - Лучше книжку почитай!
 - Не, тут интереснее. Хочешь, я тебе в две секунды про твою войну найду?
  Малышка ловко стукнула по клавишам, и действительно, на экран из бесцветной глубины выплыли, крутясь веером, несколько броских надписей и рекламных фотографий.
 - Вот, гляди!
  Дед плюнул и попытался ретироваться.
 - Деда Ваня, вернись скорее! Здесь такие смешные стихи о войне!
  Прочтя пасквильный опус, почему-то проходивший под титулом «поэзия», бедный дед задохнулся от возмущения.
  Стишки были такие: ты, дескать, дедуля с красной звездой на шапке, а я  - твой крутой внучок в чёрном эсэсовском мундире. Давай мы посмотрим друг другу в лицо, как в круглое дуло пистолета, - ха-ха! – на стёртых ступенях рейхстага. И мы тогда посмотрим, кто кого!
  Увидев посиневшее лицо мужа, Наталья Игнатьевна, в прошлом отличная фронтовая медсестра, бросилась за сердечными препаратами.
  Тогда он расценил этот прискорбный случай как подростковое хулиганство и признак плохого воспитания. Но сегодня всё виделось в ином свете: здесь попахивало не глупой молодёжной бравадой. Нет, это был рассчитанный удар, подлый, трусливый выпад исподтишка.

  Память «щёлкнула» тумблером и неожиданно перескочила на вчерашний концерт в консерватории. Он не совсем понимал симфоническую музыку, но в тот раз играли знакомые увертюры из русских опер Бородина, Римского-Корсакова, и старики возвращались домой в приподнятом настроении.
  Их догнали со спины в узком Газетном переулке, на подходе к Тверской: с десяток одичавших собак, - изнанка столицы, отбросы большого города, - когда-то равнодушно вышвырнутые хозяевами на улицу. Разношёрстная стая в беге бесшумно окружила и серыми тенями пронеслась мимо. Вожак, огромный сытый пёс, больше похожий на волка, бросил через плечо на человека хмурый, оценивающий взгляд. Взгляд серьёзного противника, способного вцепиться в глотку даже тому, кто некогда кормил его и был ему другом.
  Вот они, вышедшие на улицы наших городов, - сволочи, шакальё! Значит, раньше сидели тихо, а теперь пошла охота! Так взрослые хищники учат жизни своих подрастающих щенков, натравливая тех на беззащитную жертву.
  Иван Тимофеевич наконец понял: на его пути оказались не обычные «плохие дети», существующие, в общем-то, во все времена.
  Против него стояла ожившая мумия фашизма.
  - А, стишки сочиняете, сукины детки? Ну давайте, посмотрим, посмотрим, кто кого!

  Это было так похоже на фронт, что сквозь тёмное обличье измученного пенсионера незримо стал виден горластый певун, насмешник и весельчак Ванька-старлей.
 - Старший лейтенант Захаров! Слушать мою команду! Встать! Выполнять команду!!
  Удивительно, однако Иван Тимофеевич успокоился. Перестали дрожать дряблые руки, дисциплинированно включилась голова. Ему казалось, он пылает холодным пламенем гнева. Сконцентрировался на главной задаче: дойти до дома. Во что бы то ни стало – дойти. И давние фронтовые навыки сработали.
  - Приказываю! Задача первая: разделить маршрут на отрезки! Задача вторая: не останавливаться!
  Он рывком встал и пошёл, держась за стену, оставляя на белом кафеле отчётливый розовый след, стараясь гаснущей волей подавить неприятную боль в рёбрах и за грудиной.
  За поворотом, невидимым отсюда, должен быть пандус с поручнями. Подниматься будет трудно, зато сразу возле перехода – автобусная остановка с лавкой. Там можно передохнуть. А дом от остановки – в двух шагах.
  Цепляясь корявой слабой рукой за поручень, - почему здесь всё такое скользкое? – он остановился, навалившись всем телом на холодный металл. Грудь заныла сильнее, дали о себе знать ушибы и ссадины. Пару минут отдыха – и снова вперёд и вверх.
  И вот гудящее искусственное освещение сменилось тенями и дневным светом. В поле зрения показалась стеклянная стенка автобусной остановки. Там он разрешил себе присесть на незанятую скамейку. Да-а. Вся в пыли и крови, в растерзанном пиджаке с оторванными карманами, его покорёженная фигура явно не вписывалась в праздничную картину летнего полдня. Перед ним молча расступались, роняя косые взгляды. 
  Монетка, вихляясь, покатилась по тротуару. Кто-то кинул ему под ноги жёлтый десятирублёвик с царским орлом – поднимай! Пожалел старикана. Чистенько одетый мальчик оглянулся на свою спутницу,  сияющую модную даму с изящным крестиком на груди, подошёл и вежливо положил возле него красное, слегка надкусанное яблоко.
  И тогда Иван Тимофеевич не выдержал – заплакал. Он сам толком не знал, почему плачет, но слёзы текли по небритым щекам, костистому носу, острому, как нож, подбородку и не желали останавливаться.
  Физические силы разом оставили его, а между тем изнемогшего старика ждал самый серьёзный отрезок пути. Сквозь мутно-прозрачную, оклеенную рекламой стенку остановки он ясно видел тот злосчастный десяток метров, который отделял его от соседнего дома. В здоровом состоянии, да с палкой, этот отрезок не представлял для него особенных трудностей, хотя и шёл заметно под уклон. Но сейчас…
  Страшно подумать, как, встав со скамейки, отпустить надёжную опору и ринуться в пустое пространство! Почти также, как ребёнку, вдруг лишённому тёплой маминой руки, сделать свой первый самостоятельный шаг.
  Не ползти же, в самом деле!
  Чудно и странно: белым днём, в большом городе – и чувствовать такое беспредельное одиночество.
   Иван Тимофеевич колебался. И тогда в неровный сердечный стук начал вплетаться давний знакомый ритм:
   - Жена. - Услышь меня! – Жена. - Жди меня!
   В голове зазвучали строчки настоящей поэзии:
Жди меня, и я вернусь,
Только очень жди…
  Он никогда особенно не запоминал стихов, но это были ИХ стихи. Это была их фронтовая молитва, и память заново родила её в трудную минуту.

  После года войны на Балтике командир спецотделения минёров старший лейтенант
Иван Захаров нечаянно загремел в госпиталь с осколочным ранением спины. Так, ерунда, но пару операций делать пришлось. Среди медсестёр самой лучшей, с легкой рукой, считалась юная, румяная Наталья. Они почти не разговаривали. Запомнил только огромные синие глаза с пушистыми ресницами под белейшей хирургической шапочкой. При выписке обнаружил в кармане шинели сложенный треугольником листочек с переписанными от руки стихами фронтового корреспондента Константина Симонова. В глаза бросились круглые правильные буквы, выведенные довоенным почерком отличницы:
Жди меня, и я вернусь,
Только очень жди.
Жди, когда наводят грусть
Жёлтые дожди.
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара.
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
  Встреча после войны произошла прямо по законам жанра: они оба услышали в передаче «По заявкам радиослушателей» песню «Жди меня», которую исполняла знаменитая артистка Валентина Серова, жена Симонова. Оба, не сговариваясь, написали письмо в редакцию. Журналисты радио, узнав о трогательной фронтовой истории, решили «соединить два любящие сердца», пригласив их на специальную передачу.
   Так возникла семейная легенда, которую с увлечением рассказывала гостям внучка Сашенька: дедушка бабушку сначала не узнал, потому что она была очень завитая воланами и в летнем платье с кудряшками. А бабушка сначала засмеялась, а потом заплакала. И они поженились.

  - Жди меня, Наташа! Жди меня!
  Иван Тимофеевич резко оттолкнулся и пошёл к дому, как шёл когда-то в атаку.
  Он повторял эти строчки как самую главную молитву жизни, с хрипом и болью подгоняя себя, наматывая живые слова на каждый шаг. Ноги сами несли старое тело, как будто между ним и его Наташей протянулась острая светлая нить, которая чудесным образом держала его на ногах, не давая упасть, забыться, исчезнуть.
  Десять метров… пять метров… ну ещё два… Есть! Он приник всем телом к спасительной завитушке сталинского ампира. Схватился за неё как мог, изо всех сил. От облегчения даже выступили слёзы. Иван Тимофеевич слегка перевёл дух.
 - Быть в сознании! Не останавливаться!

***
  Между тем в квартире Захаровых нарастало смутное напряжение.
- Сходи, Катюш, поищи отца. В толк не возьму, где он застрял?
 - Мама, я так на работе умоталась, хоть раз я могу отдохнуть спокойно?! Придёт, куда денется.
 - Твой отец не может опоздать к обеду, ты это понимаешь?
 - Что с ним может случиться? Вечно ты, мама, суетишься попусту!
  Наталья Игнатьевна молча стянула с себя кухонный фартук. Дочь, недовольно вздыхая,  наблюдала с дивана за её демонстративными действиями: неужели и впрямь придётся вставать?!

***
 - Эй, малый, стой! Пятидесятую квартиру знаешь? Сбегай, скажи там: мне … дедушке Ване плохо.
  Тонконогий Юрик, до дрожи боявшийся старика, прозванного во дворе Громобоем, и частенько ни за что грозившего ему суковатой палкой, опрометью бросился к подъезду. Иван Тимофеевич сник и закрыл глаза. Голова кружилась. Дурнота снова усиливалась.
  Как сквозь вату доносилось с дворовой лавочки назойливое жужжание голосов знакомых сплетниц.
 - Вы видели, как Громобоя нашего отделали?
 - Это Ахмат с братками. Из соседней 14-этажки.
 - Откуда ты знаешь?
 - Да он ещё зимой грозился навести у нас свой порядок.
 - Ох, наплачемся мы ещё с этой дружбой народов!

  Наконец, вслед за Юриком, во двор выскочила перепуганная дочь с серым лицом, растрёпанная, в пушистых домашних тапках. Затем показался  высокий, худющий зять.
 - Дети…, - синеющими губами прошептал Громобой.
  Когда приехала «Скорая», Иван Тимофеевич лежал на диване умытый, переодетый в чистое. Наталья Игнатьевна, сжав губы в тонкую нитку, распоряжалась чётко и властно. Даже разбалованные внучки, летая по квартире с бинтами и йодом, без слов подчинялись сухим командам непривычной бабушки. Она остановила кровь, промыла раны на лице и затылке, наложила лёд на ушибы.
  Иван Тимофеевич, слабо помахивая рукой, задыхаясь, непрестанно благодарил тихим голосом, называл при этом жену «Натальюшка», «красавица моя», «радость моя ненаглядная».
  После укола он повернулся к стене, сжавшись, насколько возможно, в комок. Так успокаивало. Разговоры врача со «скорой» и жены стали куда-то уплывать. Укол подействовал и помог раствориться в чёрной тишайшей пустоте, где не было ни горя, ни обид, ни забот, ни трудных вопросов. А только всё чудилось ему: падение спиной в тяжёлую, чёрную, маслянистую воду Балтики, и сводящее с ума колыхание тугих волн, и вездесущая круглая, рогатая, стальная смерть.
  Под утро из серых ватных туч незаметно пошёл и пошёл, и начал повсюду крупинками сеять лето благословенный московский дождик.
  Но Иван Тимофеевич уже не мог его услышать.