Плоды безвременной кончины. Глава 4

IV.

В те смутные и грозовые годы над Московским царством незыблемой скалой высилась фигура великого князя Василия Ивановича. Законный, природный государь, плоть от плоти великого отца своего — Иоанна III, сплотившего вокруг Москвы разрозненные русские земли, он принял державу твердой рукой. Под его скипетром границы государства раздвинулись еще шире, омытые кровью в победоносных, тяжелых походах против заносчивой Литвы и хищных татарских орд. Василий Иванович упрямо, шаг за шагом, шел по проторенному отцом пути: он неумолимо подминал под единую руку последние, отчаянно цеплявшиеся за былую волю удельные княжества, плавя их в единый монолит Московской Руси.

При этом государь вовсе не был затворником в своих лесах — его голос громко звучал в Европе. Он вел тонкую, умную игру, поддерживая крепкую дружбу со многими европейскими монархами и опутав континент прочной сетью дипломатических связей.

Но когда государственные заботы отступали, Василий Иванович более всего на свете искал простого человеческого тепла у тихого семейного очага. С первыми летними лучами он уезжал из душного Кремля, подолгу живя то в живописной подмосковной резиденции на Воробьевых горах, то посреди вековых дубрав на Воронцовом поле. Из этих уединенных мест он страстно, с размахом истинного русича, срывался на псовую охоту, оглашая лаем сотен борзых окрестности Можайска и Волоколамска. Но даже там, среди трубного зова и бешеной скачки, государь оставался государем. Как точно подметил Карамзин: «Царь не забывал о короне среди забав. В охотничьих шатрах, пахнущих порохом и конским потом, он до глубокой ночи заседал с верными думными боярами и хитроумными дьяками, вершил суды, а порой — прямо у костров — принимал заморских послов, поражая их державным величием».

За три неполных десятка лет своего неустанного правления — с 1505 по 1534 год — Василий Иванович перекроил саму суть русской жизни, издав множество строгих, мудрых законов, укрепивших внутренний порядок и благоустройство страны. Эти указы, скрепившись со старинным Судебником его великого отца Иоанна III, легли в нерушимый фундамент будущей грозной империи его наследника — царя Ивана Васильевича Грозного.

При Василии Ивановиче древняя деревянная Москва окончательно оделась в белокаменную броню. Повсюду высились леса новых соборов и монастырей, увенчанных золотыми шлемами маковок. Еще на заре своего правления, в 1507 году, он триумфально завершил возведение величественного Архангельского собора в Кремле. Туда, в прохладную, вечную тишину каменных сводов, он с почестями перенес прах своих великих предков, там же, усыпав пол слезами, загодя приготовил место и для собственного вечного сна — бок о бок с могилой любимого отца. А к 1515 году подлинным чудом света стал Успенский собор, чьи стены покрылись такой ослепительной, живой росписью, что, по восторженному слову безвестного летописца: «Красота та была столь немыслимой и искусной, что сам великий князь, суровые святители и суровые бояре, едва переступив порог святыни, застывали в немом восхищении и шептали: "Мы видим отверстые небеса..."».

Но долгое, тяжелое правление Василия Ивановича не было безоблачным — русская земля за эти годы испила немало горьких бедствий. Смерть и мор то и дело собирали свою страшную жатву. С 1507 по 1509 годы на Новгород обрушилась черная язва. Болезнь косила людей без разбора: лишь за одну страшную, гнилую осень беспощадная эпидемия утянула в могилу пятнадцать тысяч душ, превратив процветающий край в огромное кладбище. Спустя всего три года, лютой зимой 1512-го, новая безжалостная хворь ледяной рукой прошлась по русским селениям, вновь до отказа заполнив погосты.

Терзали Русь и страшные небесные кары. Особенно лютым выдалось лето 1533 года, когда над землей на три долгих, бесконечных месяца сомкнулось выцветшее от зноя, беспощадное небо. За все это время не пролилось ни единой капли дождя. Вековые болота превратились в растрескавшуюся глину, лесные ключи и глубокие пруды выкипели до донышка, а могучие реки обмелели так, что их можно было перейти вброд. Трава выгорела, превратившись в сухую солому, вспыхнули глухие таежные леса. Дым от гигантских пожарищ заволок города плотной, едкой пеленой; люди изнывали от невыносимого пекла, задыхаясь и слепо моля о пощаде.

В те черные дни сам великий князь вместе со всем своим измученным народом накладывал на себя строжайший пост. На коленях, обливаясь потом и слезами перед потемневшими иконами, царь истово вымаливал у Создателя избавление от кары. Василий Иванович сокрушался о народном горе не меньше, чем его самые бедные подданные, принимая каждую смерть как личный грех.

В народной памяти и на страницах летописей Василий Иванович навсегда остался государем добрым, милосердным и глубоко справедливым. Оценивая его масштаб, Карамзин писал: «Василий с великой честью стоит на вечном постаменте нашей истории, зажатый между двумя исполинскими, пугающими фигурами — Иоанном Третьим и Иоанном Четвертым. И его тихий, ровный свет не затмевается их грозовым сиянием. Да, он уступал им в редких, пугающих дарах природы: у него не было того всеобъемлющего, гениального государственного ума, какой был у его отца, не имел он и той неистовой, бушующей душевной силы и яростного воображения, что сожгут изнутри его сына. Но Василий шел верной, твердой дорогой, которую указала ему мудрость отца. Он ни разу не оступился, не поддался разрушительным порывам слепой страсти. Каждый его шаг вперед был размерен, взвешен и продиктован холодным благоразумием. Он вел Россию к величию медленно, но неотвратимо, и не оставил своим наследникам ни горькой обязанности, ни сомнительной славы исправлять его державные ошибки. Он не был безумным гением, но был истинно добрым правителем. Свое государство он любил больше, чем собственное громкое имя в веках, и именно за эту тихую, верную любовь достоин он самой высшей, вечной хвалы».