Плоды безвременной кончины. Глава 5

V.

— С чего это ты, Борис, нос повесил, тоскуешь? — негромко спросил великий князь Василий Иванович, пристально глядя на своего любимого ловчего.

За последние дни Дятлов изменился до неузнаваемости. Хрупкая, робкая надежда на счастье с Наденькой разбилась о сословную спесь ее отца, и этот удар подкосил молодого парня. После того как Шигона с позором выставил его со двора, Борис слег в тяжелой горячке и целую неделю не появлялся в Кремле. Оправившись от недуга, он все же заставил себя явиться во дворец: до большой государевой охоты оставались считаные дни. Но великий князь сразу приметил серую бледность на лице любимца. Застигнутый врасплох прямым вопросом, Борис растерялся и беззвучно хватал ртом воздух.

— Никак недужится тебе? — мягко продолжал государь, заметив его замешательство. — Ты не таись, поговори с моим заморским лекарем, немцем Николаем. Он парень сметливый, мигом любую хворь из тебя выкурит.

— Великий государь, земной тебе поклон за доброту твою и заботу! — Борис низко поклонился.

— Ну вот и ладно, пошлю к тебе Николая.

— Не надо, государь... — ловчий горько покачал головой. — Тут никакой лекарь из заморских земель не поможет. Против моей хвори он бессилен.

— Неужто столь черна твоя рана, что и исцелить нельзя?

— Неизлечима она, великий князь.

— Да что за напасть? Поведай мне, может, я чем помогу, силой да властью своей?

Борис мгновенно густо вспыхнул, краска бросилась ему в лицо, и он испуганно опустил голову, не смея встретиться взглядом с государем. Василий Иванович прищурился, оглядел статную фигуру ловчего и вдруг добродушно, раскатисто рассмеялся:

— Эк тебя разобрало, парень! Да тебя, никак, женить пора! Уж не приглянулась ли девка какая на Москве, что ты по ней теперь сохнешь да волком смотришь? Ну же, колись, угадал я?

— Угадал, великий государь, — едва слышно выдохнул Борис.

— Кто же она? Из какого рода? Чья дочь?

— Боярина Ивана Юрьевича Шигоны...

— Вот оно что! — князь одобрительно крякнул. — Ну, губа у тебя, парень, не дура. Надька Шигонина — девица писаной красоты, родовитая, да и приданое за ней — пол-Москвы. А сильно ли ты её любишь?

— Жизнь свою готов за один её взгляд отдать! — с горячим, отчаянным жаром воскликнул Борис.

— Жизнь твоя Богу принадлежит, не тебе ей разбрасываться! — строго, по-отечески осадил его Василий Иванович.

— Обмолвился... Прости, государь, с языка сорвалось, — повинился ловчий.

— Любишь, значит... А она-то? Надя твоя — взаимностью ли отвечает? — государь задумчиво побарабанил пальцами по столу, словно взвешивая что-то в уме.

— Любит, государь! Пуще жизни любит!

— Сам-то у неё спрашивал, или так, по девичьим вздохам рассудил?

— Не спрашивал я, — Борис счастливо улыбнулся воспоминаниям. — Она сама мне это сказала, прямо в глаза.

— Эх, молодость, молодость... — великий князь тяжело, со вздохом опустился в кресло, и взгляд его подернулся дымкой воспоминаний. — И я когда-то был молод, любил безумно и сам был любим. Да только давно все это было, быльем поросло, не воротишь... Теперь от того счастья одни осколки воспоминаний остались. Что ж, Борис, выбор твой я одобряю. Ходил ли ты к Шигоне, засылал ли сватов?

— Ходил вчера сам, государь.

— Ну? И что старый волк тебе ответил? Согласился?

— Если бы... — Борис горько ухмыльнулся, и в его глазах снова блеснула вчерашняя обида. — Он на смех меня поднял перед своими холопами, нищим выскочкой обозвал и с позором прогнал со двора.

— Так я и знал! — Василий Иванович гневно хлопнул ладонью по подлокотнику. — Загордился старик, ослеп от своего богатства, спесивый пес! Ладно тебе, парень, утри слезы и больше не горюй. Считай, что дело сделано: я сам твоим сватом буду. Посмотрим, посмеет ли Шигона мне в лицо отказом ответить.

— Государь мой! Отец родной! — Борис, не веря своим ушам, рухнул на колени перед великим князем, ловя его тяжелые ладони и покрывая их жаркими благодарными поцелуями.

— Ну полно, полно, встань, — улыбнулся князь, ласково потрепав его по плечу. — Ступай к себе, Борис, и готовься к выезду. Дня через три двинем на Волоколамск, на большую охоту. Там все и решится.

Счастливый, чувствуя, как в груди бешено воскресает мертвая еще час назад надежда, молодой ловчий вылетел из княжеских покоев. Сбежав по крыльцу, он вскочил на коня и стрелой понесся к своему терему — собирать снаряжение для долгого похода.

***

Оставшись один, Василий Иванович долго и задумчиво мерил шагами просторную горницу. Шаг его был тяжел, а мысли уносились в далекое прошлое. Перед глазами стояла она — Соломония. Чудная, невероятная красавица, его первая жена, чьи страстные, жгучие ночные ласки до сих пор жгли ему память.

«Давно это было... так давно, что кажется чужой жизнью, — думал царь, безуспешно пытаясь заглушить глухой, ноющий голос совести. — Прошлого не вернуть, как ни моли. Я ведь до гробовой доски хотел с ней прожить, душа в душу... Но не судил Господь, не дал ей дитя. Бедная моя, несчастная Соломония!.. А земле нужен наследник, трон не может остаться пустым. Я был вынужден, видит Бог — сама государственная нужда заставила меня сослать её, развестись и взять в жены другую...»

Тяжелые думы оборвал тихий скрип двери. В горницу бесшумно скользнул боярин Шигона и, отвесив нижайший, подобострастный поклон, застыл у порога.

— А, Иван, легка на помине, — государь обернулся, мгновенно пряча личные переживания за маской властности. — Подойди ближе. Скажи, из Суздаля вестей никаких не прибывало?

— Нет, великий государь, — Шигона почтительно опустил глаза. — Давно я туда людей не посылал.

— Почему не посылал?! — голос Василия Ивановича резко налился металлом, а брови грозно сошлись у переносицы. — Разве я не приказывал тебе лично, денно и нощно заботиться о ней? Следить, чтобы она ни в малейшей мелочи нужды не ведала?! Вот как ты, оказывается, мои высочайшие указы исполняешь!

— Не гневайся, отец-государь! — Шигона испуганно упал на одно колено. — Все исполнено в точности, как ты велел, под моим личным присмотром! Почти каждую неделю из моих амбаров в Суздаль, в Покровский девичий монастырь, отправляются возы со съестными припасами, лучшей рыбой да медами. Бывшая супруга твоя, а ныне инокиня София, сыта, одета и ни в чем отказа не знает.

— Знаю я ваше «исполнено», — проворчал князь, утишая гнев. — Понадейся на вас, так бедная женщина с голоду там насидится. Слушай меня внимательно, Шигона: я жалую ей в вечное владение свое княжеское село Вышеславское. Со всеми прилегающими деревнями, починками, лесами и угодьями, что к нему приписаны. Пусть до конца её земных дней все доходы, до единой копейки, идут лично ей. Понял?

— Понял, государь.

— А как призовет её Господь — передашь село в собственность Покровскому монастырю. Прямо сейчас ступай к дьякам, пусть готовят жалованную грамоту с моей печатью.

— Все сделаю, великий князь.

— Ну а теперь ступай. Понадобишься — кликну.

Шигона облегченно выдохнул и попятился к дверям, уже берясь за ручку.

— Постой-ка! Вернись, — остановил его властный окрик государя. Боярин замер и покорно сделал несколько шагов назад. — У тебя ведь дочь подрастает, Наденька... Чай, на выданье уже девка, невестится?

— Да, государь... — Шигона внутренне напрягся, почуяв недоброе. — Но я с замужеством не спешу. Успеет еще, с мужем-то всю жизнь мыкаться. Пусть пока при отце поживет, порадуется вольной девичьей доле.

— Так ты, выходит, и не думаешь её замуж отдавать?

— Пока не думал, государь.

— Жаль, очень жаль... — Василий Иванович хитро прищурился. — А у меня ведь для твоей Надежды как раз припасен отличный, статный женишок.

— И кто же этот счастливчик, государь, скажи на милость? — в голосе Шигоны против воли проступило жадное любопытство.

— Борис Дятлов. Мой старший ловчий.

Лицо Шигоны мгновенно стало белее мела. Он пошатнулся, словно от удара в грудь, и едва не закричал от вспыхнувшей ярости:

— Дятлов?! Этот псарь?!

— Да, он, — спокойно, но с нажимом подтвердил царь. — Я дал ему свое государево слово, что лично высватаю за него твою дочь. Ну, что скажешь, Иван? По сердцу ли тебе такой зять?

— Твоя воля, государь... — выдавил из себя Шигона сквозь намертво сжатые зубы.

— Не так ты говоришь, Иван, ох не так, — покачал головой Василий Иванович, делая шаг к нему. — В этом деле твоя отцовская воля должна быть, а не мой приказ. Но вижу я, вижу, что жених тебе совсем не по нраву... А ведь парень он золотой! К службе моей радетельный, честный, удалой. Да, небогат, скрывать не стану. Но у тебя-то самого богатства столько, что куры не клюют, девать некуда — вот с молодым зятем и поделишься, не обеднеешь. Да и я его от своей государевой щедрости землями и милостями не обделю. Ну, что ты молчишь, как столб деревянный, Шигона? Какой ответ дашь мне как свату?

Неожиданность этого удара так поразила дворецкого, что на него нашел настоящий столбняк. Он стоял посреди палаты, тяжело дыша, а в голове набатом стучала безумная мысль: великий князь, правитель Руси, лично просит руку его дочери для нищего мальчишки, которого он сам еще вчера с позором вышвырнул из ворот!

— Эх, Иван... — тихо и грустно промолвил великий князь, глядя на его перекошенное злобой лицо. — Слишком спесив ты стал, горд и неприступен. Помни: гордым сам Бог противится. Все мы под Его рукой ходим. Тот, кто нынче в великой славе восседает да в почете купается, завтра по Его воле может очутиться в самом жалком убожестве, с протянутой рукой.

Шигона понял, что спорить бесполезно — царская воля была непреклонна. Он низко склонил голову, пряча бешенство в глазах.

— Одного лишь прошу, как величайшей милости, государь мой... Свадьбой не спеши! Дай мне с дочкой подольше побыть, жаль расставаться — одна ведь она у меня, единственная радость на старости лет.

— Ну, зачем же спешить, тут ты прав, — государь довольно улыбнулся, удовлетворенный его покорностью. — Так, значит, ты не против выдать дочь за моего жениха?

— Не против, великий государь... — буквально выплюнул сквозь зубы дворецкий, едва сдерживая судорогу в горле.

— Вот и ладно, вот и договорились. Скоро праздник святого чудотворца Сергия Радонежского. Отпразднуем его в святой обители, а оттуда я отпущу княгиню с детками назад в Москву, а сам с парнями рвану на охоту в Волоколамск. Вот как вернемся с ловов — так сразу и свадьбу веселую сыграем! Теперь ступай, Иван. И помни, что я сказал тебе про Покровский монастырь в Суздале. Там ведь живет бывшая великая княгиня... Ты ведь помнишь, Шигона, как в былое время за великое счастье почитал просто прикоснуться к её руке и поцеловать её? Ежели сам туда с грамотой поедешь — передай ей, что я прощения у неё прошу, смиренно и сокрушенно. Так и скажи: «Великий князь и государь наказывал испросить у тебя прощения себе, грешному». Прямо так и передай, смотри у меня, не забудь, Шигона!

— Слушаю и повинуюсь, великий государь, — глухо отозвался дворецкий.

Поклонившись, Шигона быстрыми шагами покинул государеву горницу. А великий князь, тяжело вздохнув и сбросив с души остатки былых воспоминаний, неспешно отправился на женскую половину терема — к своей законной супруге, молодой княгине Елене Васильевне Глинской.