Почему Трамп поехал в Пекин?

На первый взгляд ответ кажется очевидным. Большинство экспертов сегодня объясняют поездку Дональд Трампа в Пекин просто: Америка столкнулась с тяжёлым кризисом, война в Персидском заливе дестабилизирует мировую экономику, США оказались в тупике неразрешимых проблем в противостоянии с Ираном, растут цены на нефть, усиливается инфляция в США, а промежуточные выборы в США всё ближе. В этой ситуации Китай становится главным центром силы XXI века. Следовательно, Трамп якобы отправился к Си Цзиньпину как проситель — искать компромисс, просить помощи и договариваться с позиции слабости. Именно так трактует поездку значительная часть мировой аналитики. Но что если эта логика ошибочна? Я готов предложить принципиально другую интерпретацию происходящего.

Дело в том, что в логике, на которую опирается в данном случае большинство экспертов и аналитиков,  есть одна серьёзная проблема. Она странным образом полностью игнорирует личность самого Трампа. Хотя об особенностях этой личности эти же самые эксперты нам все уши прожужжали. Ведь именно от многочисленных аналитиков и комментаторов мы и узнали о том, что вся политическая биография Трампа говорит о том, что этот человек патологически не переносит унижения и никогда не любит выглядеть просителем. Более того — весь его политический стиль построен на демонстрации силы, давления и превосходства. Даже когда объективно позиции США были сложными, Трамп всегда старался создать ощущение, что именно он диктует правила игры. Это важнейшая деталь, которую почему-то сегодня словно забыли многие аналитики. Потому что если исходить из психологии и политического стиля Трампа, возникает совершенно другой вывод: если Трамп всё-таки поехал в Пекин, значит, он считает, что у него появились серьёзные козыри. Иначе этой поездки просто не было бы.

Для классических американских политиков дипломатия — это часто искусство компромисса. Но Трамп мыслит иначе. Его модель поведения ближе к логике бизнес-сделки: сначала давление; затем создание кризиса; затем демонстрация силы; и только после этого — переговоры. Причём переговоры обязательно должны выглядеть как его личная победа. Именно поэтому версия о том, что Трамп отправился в Китай «просить помощи», выглядит странно. Такой шаг полностью противоречит всей конструкции его политического образа. Трамп может: шантажировать; угрожать; ломать правила; резко менять позицию. Но он крайне редко идёт туда, где заранее выглядит слабой стороной. А значит, если он лично поехал в Пекин — логично предположить, что к этому моменту ситуация изменилась в его пользу.

Но откуда у Трампа могли появиться козыри? И вот здесь начинается самое интересное. Почти весь мир обсуждает войну вокруг Ирана исключительно как военный кризис. Но гораздо важнее может быть скрытая дипломатическая часть происходящего. Есть ощущение, что за внешней жёсткостью Вашингтона постепенно формируется пространство для сделки с Тегераном. Косвенно на это указывает многое: постоянные заявления Трампа о необходимости «сделки»; отсутствие стремления к полномасштабной войне; осторожность ударов; попытки сохранить каналы коммуникации. Для Трампа вообще характерна одна и та же схема: сначала максимальное давление — потом неожиданный компромисс.

И вот здесь возникает ключевой вопрос: а что если определённые договорённости с Ираном уже достигнуты — пусть даже неформально и частично?  И если предположить, что определённые неформальные договорённости с Ираном уже существуют, а вполне возможно, что стороны уже согласовали реальные условия соглашения и публичная брань всего лишь прикрытие, то вся мировая картина резко меняется. Тогда поездка в Пекин выглядит совсем иначе. В этом случае Трамп приезжает к Си Цзиньпину уже не как слабый проситель, а как человек, который: частично стабилизировал ситуацию на Ближнем Востоке; получил возможность влиять на нефтяной рынок; и потенциально начал разрушать связку Пекин–Тегеран. А это уже серьёзный геополитический козырь и совершенно другой уровень переговорной позиции.

Для Китая Иран — не просто партнёр. Это: нефть; логистика; элемент антиамериканского блока; важная часть стратегии ухода мира от долларовой системы. Пекин заинтересован в том, чтобы Иран оставался в орбите китайского влияния. Именно поэтому вокруг иранского кризиса Китай действует крайне осторожно, избегая прямой конфронтации с США, но, одновременно не позволяя полностью разрушить позиции Тегерана. Если же Вашингтон сумел, хотя бы частично договориться с Тегераном, Китай автоматически сталкивается с новой проблемой: Иран получает пространство для манёвра между двумя центрами силы. А значит, монополия Пекина на влияние в регионе начинает размываться. И ситуация становится опасной уже для самого Китая. Именно поэтому поездка Трампа в Пекин может означать вовсе не капитуляцию перед Китаем, а наоборот — попытку разговаривать с позиции неожиданно восстановленного баланса.

И здесь возникает ещё один крайне важный момент, который сегодня почти полностью выпадает из обсуждения. Многие аналитики уже поспешили объявить признаками слабости США сразу несколько вещей: более мягкую риторику вокруг Тайваня, отсутствие резкой эскалации со стороны Вашингтона в Азиатско-Тихоокеанском регионе и даже разговоры о возможном смягчении ограничений на поставки Китаю отдельных типов высокотехнологичных чипов. Всё это подается как «уступки Трампа» Пекину. Но что если и здесь ситуация трактуется слишком поверхностно?

Проблема современной аналитики заключается в том, что она продолжает смотреть на отношения США и Китая через старую логику холодной войны: будто главной целью Китая является немедленное присоединение Тайваня, а главной целью США — любой ценой этому помешать. Но реальная картина может быть значительно сложнее.

На сегодняшний день для Пекина гораздо важнее не военная операция против Тайваня, а технологическая независимость. Китайское руководство прекрасно понимает: даже успешное присоединение острова не решает главной стратегической проблемы КНР — зависимости от западных технологий и уязвимости перед американскими санкциями. Более того, попытка силового сценария вокруг Тайваня прямо сейчас способна обрушить китайскую экономику, разрушить экспортную модель и спровоцировать бегство капиталов. В Пекине это прекрасно понимают.

Именно поэтому приоритеты Китая могли измениться. Главная задача Пекина сегодня — не захват Тайваня любой ценой, а создание на территории континентального Китая собственного мощнейшего центра производства полупроводников, который позволит КНР в будущем вообще перестать зависеть от американских технологий и тайваньской инфраструктуры. И в этом смысле даже вопрос американских чипов может выглядеть совсем иначе, чем это преподносят комментаторы.

Если Китай действительно делает ставку не на краткосрочное обострение вокруг Тайваня, а на долгосрочное технологическое строительство внутри самого материкового Китая, то и США получают пространство для манёвра. Тогда ограниченные уступки Вашингтона в вопросах поставок технологий могут быть вовсе не капитуляцией, а частью более сложной сделки. США в таком случае фактически выигрывают время, снижают риск немедленного конфликта вокруг Тайваня и одновременно втягивают Китай в длительную технологическую гонку с колоссальными внутренними затратами.

И тогда поездка Трампа в Пекин начинает выглядеть ещё интереснее. Возможно, стороны приехали обсуждать вовсе не «капитуляцию США перед Китаем», как это пытаются представить многие эксперты, а новую архитектуру временного сосуществования двух сверхдержав. Архитектуру, в которой: Китай временно снижает приоритет силового сценария вокруг Тайваня; США ослабляют давление по отдельным технологическим направлениям; а обе стороны пытаются выиграть время перед гораздо более масштабным глобальным переделом мира.

В этой логике становится понятнее и поведение самого Трампа. Он мог поехать в Пекин не потому, что оказался, загнан в угол, а потому что почувствовал: впервые за долгое время Вашингтон получил шанс перевести глобальное противостояние с Китаем из опасной военной плоскости в более выгодную для США экономическую и технологическую игру. И если это действительно так, то нынешняя поездка Трампа в Китай может войти в историю вовсе не как символ слабости Америки, а как попытка большой геополитической перегруппировки, смысл которой мир поймёт значительно позже.

И здесь мы подходим, возможно, к самому важному выводу. Парадокс современной эпохи заключается в том, что при внешней открытости мира глобальная политика становится всё более закрытой. Казалось бы, интернет, социальные сети, мгновенный доступ к информации должны были сделать власть максимально прозрачной. Обществу обещали новую эпоху: эпоху тотальной информированности, общественного контроля и политической открытости. Но произошло почти противоположное. Чем больше информации появляется вокруг человека, тем сложнее ему понять, что происходит на самом деле.

Современная политика всё больше уходит в пространство скрытых договорённостей, закрытых переговоров и неформальных соглашений, содержание которых общество узнаёт лишь спустя годы — если узнаёт вообще. Причём реальные механизмы принятия решений всё дальше уходят от публичных институтов. Парламенты, партии, официальные заявления, пресс-конференции — всё это всё чаще превращается в политический театр для публики. А реальные решения принимаются в закрытых контурах власти, куда общество фактически не имеет доступа.

Особенно показательно то, как изменилась роль так называемых «экспертов». Формально сегодня аналитики, политологи и комментаторы присутствуют повсюду. Никогда прежде общество не потребляло столько политической аналитики. Но возникает всё более странное ощущение: огромное количество информационного шума не проясняет картину мира, а наоборот — размывает её. Вместо понимания человек получает: бесконечный поток версий; взаимоисключающие интерпретации; эмоциональные информационные кампании; и постоянную подмену анализа политическим маркетингом.

Создаётся ощущение, что значительная часть современной сетевой экспертной среды занимается уже не объяснением происходящего, а управлением восприятием общества. Не анализом — а дезориентацией. Не поиском истины — а сопровождением скрытых политических процессов, смысл которых публике раскрывать не собираются. И поездка Трампа в Пекин — яркий пример этой новой реальности. Мир несколько недель обсуждает: «унижение США»; «слабость Трампа»; «победу Китая»; «уступки Вашингтона». Но при этом никто в действительности не знает главного: о чём именно стороны договаривались за закрытыми дверями.

Обществу показывают только внешнюю картинку: рукопожатия; заявления; протокольные кадры; дипломатические формулы. А реальное содержание переговоров остаётся скрытым. И, возможно, это не исключение, а новая норма мировой политики XXI века. Тем более что уже сейчас внимание мировой элиты приковано к следующему событию — ожидаемому визиту Владимира Путина в Пекин 20 мая. И ситуация повторяется почти зеркально. Огромное количество комментариев к событию, предположений, «инсайдов», но при этом реального понимания происходящего нет практически, ни у кого. Есть только общее ощущение: после этих переговоров мир может войти в новую фазу эскалации. Причём речь идёт уже не, только о войнах или санкциях. На наших глазах формируется новая модель глобальной политики: скрытые сделки; закрытые договорённости; ситуативные союзы; публичная вражда при непубличных переговорах; и стремительное разрушение старой системы прозрачности.

В этом смысле интернет не сделал мир более открытым. Возможно, произошло обратное изменение: власть научилась прятать реальные процессы внутри гигантского информационного шума. И чем больше общество потребляет информации, тем меньше оно понимает, где заканчивается реальность и начинается политическая постановка. Именно поэтому, пытаясь понять смысл происходящего, имеет смысл нам вспомнить одну старую мысль Ленина. Он писал: «Есть такое латинское изречение “cui prodest” — “кому выгодно?”. Когда не сразу видно, какие политические или социальные группы, силы, величины отстаивают известные предложения, меры и т. п., следует всегда ставить вопрос: кому выгодно?».

Эта формула сегодня становится особенно актуальной. Потому что современная мировая политика всё меньше похожа на борьбу государств в её классическом виде. На поверхности мы видим: дипломатические визиты; санкции; войны; заявления; медийные скандалы. Но за всем этим скрывается гораздо более глубокий процесс — борьба за устройство будущего мира. И чтобы понять происходящее, мало анализировать отдельные события. Нужно увидеть основное противоречие современной эпохи. А оно, возможно, заключается в столкновении двух разных исторических моделей цивилизации. Старый индустриальный мир против новой технологической цивилизации.

Трамп — политик старого индустриального мира. Мира, в котором США были бесспорным центром силы: мировой фабрикой; главным финансовым узлом; гарантом нефтяной системы; хозяином морских коммуникаций; и ядром глобального капитализма XX века. Это мир: нефти; тяжёлой промышленности; национального капитала; больших заводов; контроля над сырьевыми потоками; и классической геополитики. В логике Трампа сила государства всё ещё определяется: промышленным производством; доступом к ресурсам; контролем над энергетикой; способностью удерживать мировые рынки. Именно поэтому для него столь важны: Ближний Восток; нефть; торговые маршруты; возврат производства в США; и контроль над мировой финансовой системой.

Но Китай представляет уже другую модель будущего. Китай строит не просто экономику — а новую цивилизацию. Современный Китай — это уже не только дешёвая фабрика мира, как многие по привычке продолжают считать. Пекин пытается создать новый центр глобальной технологической системы: искусственный интеллект; цифровые платформы; производство чипов; роботизация; системы тотального управления данными; цифровые валюты; и новые инфраструктурные сети XXI века. Если США XX века доминировали через нефть, доллар и авианосцы, то Китай пытается построить систему доминирования через: технологии; цифровую инфраструктуру; промышленную автономию; и контроль над производственными цепочками будущего.

И именно здесь находится главное противоречие современности. Борьба идёт уже не за территории — а за следующий мировой цикл. На поверхности кажется, что спор идёт: вокруг Ирана; Тайваня; санкций; тарифов; или отдельных конфликтов. Но в реальности борьба значительно глубже. Речь идёт о том: кто будет управлять следующим мировым циклом. США пытаются сохранить: нефтедолларовую систему; старую архитектуру мировой торговли; контроль над глобальными потоками капитала; и своё положение центра мировой экономики.

Китай же строит инфраструктуру мира, где: нефть постепенно теряет абсолютное значение; ключевым ресурсом становятся данные; а главным оружием — технологии и производственные мощности. Именно поэтому конфликт между Вашингтоном и Пекином выглядит таким нервным и противоречивым. Это уже не обычное соперничество держав. Это столкновение двух эпох. Тогда становится понятнее и поездка Трампа в Пекин. Если США действительно удаётся: стабилизировать ситуацию вокруг Ирана; удержать контроль над нефтяным рынком; ослаблять зависимость Тегерана от Китая; и одновременно переводить противостояние с КНР из военной в экономико-технологическую плоскость. То Трамп получает шанс, хотя бы временно замедлить исторический дрейф мира к китайскому лидерству. И тогда его поездка в Пекин начинает выглядеть совершенно иначе. Не как дипломатическое унижение. Не как капитуляция. И даже не как обычная попытка договориться. А как попытка крупного геополитического манёвра: выиграть время для старого индустриального мира, который чувствует, что эпоха его абсолютного господства подходит к концу.

И, возможно, именно поэтому вокруг этих переговоров так много тумана, утечек, противоречий и информационного шума. Потому что ставки слишком высоки. Речь идёт уже не просто о внешней политике отдельных государств. Речь идёт о том, каким будет мир XXI века и кто станет его новым архитектором.