Плоды безвременной кончины. Глава 6

VI.

Свадьба великого князя Василия Ивановича отгремела всего через два месяца после того, как его прежнюю супругу Соломонию насильно постригли в монахини. Его новой избранницей стала юная литовская красавица Елена Глинская, дочь князя Василия Глинского. Этот союз вызвал глухой, ядовитый ропот среди старинных московских родов. Бояре были искренне возмущены и, как писал Карамзин, «изумлены до глубины души, ибо никак не чаяли, чтобы знатный род чужеземных перебежчиков и изменников удостоился столь невероятной чести». Однако государь наперекор всем полюбил молодую жену пылко, безудержно, а когда Елена подарила державного наследника — первенца Иоанна — его привязанность превратилась в обожание.

Переступив порог княжеского терема, Василий Иванович застал жену за привычным делом. Елена сидела у окна перед массивными деревянными пяльцами. Ее тонкие, бледные пальцы мерно вели серебряную иглу, вышивая церковный воздух по плотному, алому бархату крупным речным жемчугом. В полумраке горницы жемчужины поблескивали, словно капли застывшей росы.

Рядом, на расстеленном персидском ковре, возился трехлетний Ванюшка — будущий грозный царь, которому суждено было утопить в крови Казанское и Астраханское ханства. Пока же малютка беззаботно забавлялся точеными деревянными фигурками коней и ратников. Вдоль стен чинно сидели ближние боярыни и няньки. Едва завидев на пороге высокую фигуру государя, женщины испуганными птицами сорвались с мест, отвесили нижайшие поклоны и бесшумно выскользнули вон.

— Государь! — Елена радостно всплеснула руками, порывисто вставая из-за вышивания.

— Что, лада моя? Или не ждала мужа? Не рада мне? — ласково прищурился Василий Иванович.

— Не ждала в этот час, правда твоя... Но приходу твоему рада, Богом клянусь, очень рада!

— Ванюшка, здорово, сокол! — великий князь присел на корточки, протягивая руки к сыну.

— Здравствуй, тятя! — звонко отозвался малютка.

— А ну-ка марш ко мне, я ведь тебя со вчерашнего вечера не обнимал!

Мальчик с веселым писком бросился к отцу, шаловливо взобрался к нему на колени и крепко обхватил маленькими ручонками шею государя, уткнувшись носом в его окладистую бороду.

— Сыночек мой дорогой... Царевич мой ненаглядный, — шептал растроганный великий князь. Суровый правитель Руси сейчас исчез — остался лишь любящий, нежный отец, который без конца осыпал поцелуями лицо своего маленького наследника.

Чуть отстранив ребенка, Василий Иванович оглядел горницу и нахмурился:

— А где же Юрий? — спросил он, бережно спуская Ванюшку на ковер.

— Отпустила его с мамкой погулять на свежий воздух, — тихо ответила Елена, подбирая обронившуюся нить. — Мне показалось, у Юрия головка горячая, лобик совсем затяжелел.

— Помилуй Бог... — лицо государя мгновенно осунулось, в глазах мелькнул застарелый страх перед детскими болезнями. — Неужто занемог мальчик?

— Нет, успокойся, князь. Он просто спал нынче плохо, капризничал, вот головка и разболелась.

— Гляди у меня, Елена, береги детей! — Василий Иванович подошел ближе и тяжело положил руку ей на плечо. — В этих младенцах — вся наша жизнь, вся надежда. Да и не наша одна: они — оплот, будущность и единственное спасение всей Русской земли.

— Да я и так, мой князь, с них глаз не спускаю, — Елена преданно заглянула ему в лицо. — Чужим людям, нянькам да прислужницам, веры мало. Нам одним эти крохи по-настоящему дороги.

— Твоя правда, Елена. Наши сыновья принадлежат всей земле как ветви царственного дома. А Ванюшка... — государь ласково потрепал играющего на полу мальчика по волосам, — он наследник великого московского стола. По уходу моему в мир иной именно он должен сесть на мое место и держать державу.

— Мама, а мама! Пусти и меня на улицу! Я к Юрке побегу! — Ванюшка вскинул на мать свои живые, пытливые, неестественно темные глазенки.

— Ступай, сынок, Господь с тобой, — улыбнулась Елена. — Мамушка тебя у крыльца встретит, проводит.

Маленький царевич подпрыгнул, на ходу чмокнул отца в щеку, затем прижался к матери и радостно выбежал из светлицы. Его грузная нянька-боярыня, шурша тяжелыми юбками, едва поспевала за резвым ребенком.

Когда тяжелая дверь затворилась и они остались вдвоем, в горнице повисла густая, гнетущая тишина. Василий Иванович подошел к окну, глядя на наползающие на Кремль серые тучи.

— Елена, я давно хотел поговорить с тобой... С глазу на глаз, — глухо начал он.

— Я слушаю тебя, мой государь, — Елена встревоженно шагнула к нему, уловив в его голосе непривычные, надтреснутые нотки.

— Ты еще совсем молода, лада моя, ты только-только начинаешь жить на этом свете, — царь обернулся, и Елена с ужасом увидела, каким уставшим выглядит его лицо. — А я... я свой век уже отжил. Пора мне, Елена, о смертном часе поразмыслить. К вечности готовиться.

— Зачем ты это говоришь?! — испуганно вскрикнула она, бледнея. — К чему огорчать меня такими черными речами? Нет, нет, и думать не смей о подобном! Ты жить должен, великий государь! Обязан жить — ради счастья твоего народа, ради наших маленьких детей!

— Не знаю сам, с чего это... — Василий Иванович грустно усмехнулся, глядя куда-то сквозь нее. — Но мысль о погибели, о конце земном стала все чаще и чаще приходить на ум. Веет холодом от нее. Видно, близко оно... Скоро мне придется расстаться с вами. Навсегда.

— Замолчи, государь! Не мучай меня понапрасну, сердце ведь не каменное! — Елена не выдержала, из ее глаз брызнули слезы, и она горько, безутешно разрыдалась.

— Ну полно, полно, — царь мягко привлек ее к себе, вытирая пальцем мокрые дорожки на ее щеках. — От слов человек не умирает. Не плачь, Еленушка. Может, Бог смилостивится, и проживу я с вами еще годок-другой, увижу, как сыновья окрепнут.

— Я молиться за тебя буду день и ночь! — горячо зашептала она, прижимаясь к его груди. — И детей наших, младенчиков невинных, первыми словами молиться за твое здравие научу!

— Не за меня одного молить Бога их учи, Елена, — строго перебил ее государь, и взгляд его вновь стал державным. — Научи их молиться за всю Русскую землю. За весь мой великий народ. Пусть дети мои так же неистово, до последнего вздоха любят святую Русь, как я её любил всю жизнь. Твое дело, женское, материнское — вложить в их хрупкие младенческие души твердую веру в Господа и слепую любовь к отчизне. Душа ребенка — она ведь как мягкий, податливый воск. Что захочешь в эту пору, то из нее и вылепишь. Потому за детьми сама присматривай, не доверяй их слепо приставникам, дядькам да купленным прислужникам. Сама колыбель карауль.

— Да что же ты, государь, такие наказы даешь, будто и впрямь на смертном одре лежишь?! — Елена упала перед ним на колени, обняла его ноги и со слезами принялась покрывать поцелуями его тяжелые руки. — Быть может, таишь ты недуг какой? Болен ты, Борис Васильевич? Скажи мне, умоляю! В чем твоя болезнь? Ну же, не молчи, мой господин, мой повелитель!

Василий Иванович ласково поднял ее с колен, заглядывая в заплаканное лицо:

— Любишь ли ты меня, Еленушка?

— О чем ты спрашиваешь, государь?! — Елена с укором посмотрела на него. — Вглядись в меня, родной... В моих глазах ты прочтешь все, что на сердце. Мою глубокую, беспредельную, сумасшедшую любовь к тебе...

— Спасибо тебе, Еленушка, спасибо, родная моя, — государь прижал её к себе, чувствуя, как отпускает застарелая тоска. — Ладно, собирайся, голубка. Собирайся ехать в обитель к Сергию Чудотворцу. И деток с собой брать вели. Будем там, у святых мощей, Сергиев день праздновать. Ну, прости, мне пора. Да ты все плачешь? Брось, нехорошо это. Я ведь жив еще, слава Богу, и здоров вполне. А про смерть заговорил лишь потому, что каждый истинный христианин обязан помнить о своем часе смертном. Во всякую минуту мы должны быть готовы предстать перед праведным судилищем Христовым... Я бы с радостью еще побыл с тобой, погрелся... — великий князь тяжело вздохнул, убирая руки с ее плеч. — Но меня ждут бояре в палате. Время решать важные государевы дела. Прости.

Тяжело опираясь на резной деревянный посох, великий князь Василий Иванович круто повернулся и медленным, царственным шагом направился к выходу — туда, где за стенами его ждала суровая, вечно бурлящая Государева дума.