Третья точка. Измена

                Третья точка.  «Измена»

Сборник «Следы и пятна»

             «В лето 126 [т.е. 7126 год от происхождения мира или в 1618 от РХ] отправился посольский поезд к кизылбашскому шаху Аббасу I Великому.». 23 мая 1618 года русское посольство выехало из Москвы.
             Первым послом был боярин, воевода, болховский наместник, князь Михаил Петрович Барятинский, представитель одной из знатных фамилий Московского государства; вторым – московский дворянин Иван Иванович Чичерин; третьим лицом посольства был посольский дьяк Михаил Акинфиевич Тюхин.
             Посольство М.П. Барятинского – И.И. Чичерина в 1618-1620гг. было если не великим, то большим. Оно насчитывало в своём составе 158 человек. В их числе были племянники Барятинского и Чичерина, старший сын Тюхина, переводчик Малюта Нагаев, 5 толмачей, стрельцы (30 человек), купцы и слуги.
             Царские послы приняты были шахом на торжественной аудиенции в Казбине 4 ноября 1618 года не очень дружелюбно. Князь Барятинский «правил поклон», говорил длинную речь «по наказу», а шах, привстав с ковра, пил за здоровье царя.
             И то удивительно, что шах, известный своим нерасположением к странам «заходящего солнца» и их правителям проявил, столь много и наглядно, уважение к молодому царю Московскому.
             Известно было достоверно, что ранее шах удовлетворил просьбу государя и выделил ему сто серебряных слитков помощи на 7 тысяч рублей. В том серебре после переплавки в монеты в угар ушло 24 эолотника (один золотник примерно равен 4,27 г) и осталось только 6982 рубля (и 10 алтын).
             Большая неприятность была допущена князем Михаилом Петровичем, когда тот, описывая первый прием у шаха, записал так: «а справа сидит баба стара, блиско ж шаха». Это о жене шаха! Попробуй он так отозваться о супруге царственной, пожалуй, не один застенок прошел бы, оправдываясь, что в том нет оскорбления и измены! Про то шаховой жонке произвестили, кто-то из своих, а кто незнаемо. Может, оттого шах и призвал на вторую встречу только дьяка?
             Наутро шах отправил к послам своих приставов, с приказом вызвать младшего посла Тюзина. То было 6-го ноября 1618 года.
             Шах принял дьяка и «с великим гневом» изложил ему все свои «досады» на царя. Он жаловался на дурное обращение с его послами в Москве, на притеснения персидских купцов в Астрахани и Казани и особенно на то, что астраханский воевода отнял у его людей ястреба, купленного для шаха. Претензий у шаха накопилось множество.
             И то обидно была Аббасу Великому, что он-то отозвался он на просьбу и «прислал в прошлом годе царю Михаилу серебра на 7000 рублев».
             Тут-то и проявилась и неуклюжесть Посольского приказа – 7000 рублей приняли за «лехкую казну», посчитав её за «подарок», а остальные шахские «поминки» к царю почли недостойными и  возвратили послу. Молодому государю может быть, это было бы простительно, но не его советникам! Шах был оскорблён такой неучтивостью!
             Ныне ж великий государь всея Руси Михаил Федорович просил у шаха и рассчитывал на 400 тысяч, в крайнем случае, на 100. Таковые деньги нужны были ему на оплату содержания войска, «управлявшегося» с врагом Москвы - польским королем Жигимонтом (Сигизмундом III Ваза).

             Ноября  в шестой  день Михайла Тюхин вернулся из шахской резиденции в Казвине. Был уже поздний вечер, на дворе ночь и проливной дождь. Промокший и иззябший, он с удовольствием принял бы стакан горячего вина. И спать.
             Но оба посла терпеливо ожидали, пока Михайла сменит одежду, отогреется и будет готов к рассказу. Прежде чем заполнять статейный список (а он как отчет перед избой посольской) следовало проговорить и обдумать, тогда яснее станет, как заполнять ежедневник.
             Сильно озадачил дьяк своих товарищей по посольству, когда сообщил, как шах «с великой яростию» высказал сомнение в истинности мотивов «великого посольства». «Прислал де вас ко мне … для братственныя любви и дружбы, или …[их] … нарушити?» На что Тюхин без робости ответил: «дружбу и любовь наипаче подкрепити, а не нарушить, а тово у нас и вразуме нет».
              При этом напомнил шаху: «казною ссудишь [ли] и хотенье [царя] исполнишь [ли]». И вынудил тем у Аббаса обещание: «… государя вашего прошение и хотение исполню и казною денежною брата своего … ссужу … [но]… мне на государя вашего досада и ссора, и я … про тое смуту и ссору с тобою приказываю (т.е. требую сообщить). … и слова моево ни одново не утаи».
             Речь шла о тех облыжных обвинениях, сделанных со слов Булат-бега, второго посла шаха, что якобы персидское посольство «запирали по двором, что скотину» и «купить им ничево не дали». В донесении Чичерина и Тюхина, отправленного из Астрахани в 1620 году слова шаха прозвучали много резче: «… никакова человека не выпускали и корму, чем им сыти быть, и купити ничево не дали» и далее: «… государь ваш моих послов запирал и голодом морил». Свою «досаду на царя» шах сопровождал прямыми угрозами. И многое впоследствии исполнил.
             В ответ на обвинения и угрозы дьяк пытался представить истинную картину о пребывании посольства Кая Салтана и Булат-бега. Более того, в заключение, дьяк перешёл в наступление, предложив шаху организовать очную встречу с послами: «И ты государь, вели своих послов поставить с нами с очей на очи и вели их спросить: какое им у великого государя нашего было утеснение… И та их ложь и ссора и смута объявитца».
             И шах спасовал! Для него не было тайной изощрённая лживость Булат-бега. Чичерин и Тюхин в своём астраханском донесении выразились так: «И шах говорил: то … уже минулось, только бы … вперёд моих послом у великого государя вашего запору и голоду не было».
             Только истинные мотивы шаха  были скрыты. И если в начале главную роль играло нежелание давать «денежную казну», а козни и наветы Булат-бега для шаха были как нельзя, кстати, то в дальнейшем, особенно после 1621 года, большее значение имели Грузия и её кахетинский царь Теймураз I-ый, переметнувшийся к туркам,  и обидчивость «жонки шаха» та, что «баба стара, блиско ж шаха». А она, жена, видимо, имела немалое влияние на Аббаса.
             А скорее всего, причина очень характерна для восточной деспотии: всегда следует выдержать паузу, дождаться созревания ситуации в благоприятном направлении. Так всегда действовали персидские правители (и поныне так!). И тогда безошибочно-благоприятный результат будет гарантирован! Когда неочевидны твои преимущества, когда неясны границы доступного и достижимого, лучше всего ничего не делать!
             В условии бездействия высшей власти, появляется инициатива и давление со стороны исполнителей. И, как следствие, заметно усилились и участились притеснения русских людей, прежде всего купцов. Они отражены в «росписи» сводных сообщений казанских, астраханских и терских воевод и бояр, наполненных обширным перечнем жалоб русских купцов на притеснения в Гиляне, Дербенте, Шемахе, Ардебиле и Тебризе.

             Возвращаясь к беседе Аббаса и Тюхина, отметим трудную, нудную и долгую дискуссию о русско-иранских торговых отношениях, которая ни к чему не привела. Дьяк рассказал шаху о мерах принятых царём Михаилом Фёдоровичем по расследованию притеснений персидских купцов. В частности, послов Кая Салтана и Булат-бега допрашивали, кто из воевод, дьяков, толмачей, таможенных голов «насильство вершили», обещая «наказание учинить нещадно». Более того, Тюхин, чтобы угодить шаху, заявил, что государь, де, «велел взяти Ивашку [астраханского воеводу] к Москве за приставы и наказание велел ему учинить».
             После чего удовлетворённый Аббас совершенно миролюбиво и спокойно заявил, что «…я бы деи к великому государю вашему и сам приехал… нам самим съехатца не мочно, потому что между нами морское расстояние».
             В заключение беседы шах потребовал вина, поднял чашу за здоровье царя Михаила Фёдоровича и произнёс: «… мне с ним до своего живота вершить братственную дружбу и любовь, так же как и с прежними великими государи». «Да выпив чарку, подал ему (Тюхину) тое ж чарку», за здоровье царя и его, шахово здоровье.
              И амикошонствуя, Аббас неоднократно поднимал свою чашу, театрально вздымая к небу глаза, с пафосом объявлял, что он де «учинился в сердечной и крепкой дружбе и любви  и в ссылке мимо всех государей». И, вероятно, в порыве воображаемого собственного благородства шах пообещал испрашиваемую денежную помощь царю Михаилу. Тому, возможно, способствовали усталость и вино. После чего Тюхину «велел ехати на подворье».
             Рассказ Тюхина затянулся до утра. Барятинский и Чичерин с изумлением и недоверием слушали дьяка. Их поразила его смелость и прямота. И тут же они соизмеряли и прилаживали ответы к своему разумению. Чем больше слушали и узнавали, тем яснее становилось, что на Москве им практически невозможно будет объяснить события злополучного дня. Не было сомнений, что им не оправдать поведение дьяка принятым у посольств предписанием поступать по уразумению применительно к конкретным обстоятельствам («как их Бог вразумит»). Это принцип, по которому дипломат в чужой стране может отступать от буквы инструкции. Но то, что сделал Тюхин, по их мнению, очень похоже на измену, а за неё кто-то обязательно ответит. И спрос будет суров!
             Ещё на Москве в посольской избе внушал им думный дьяк Пётр Третьяков, вколотил в головы расхожую посольскую формулу:
             -Вы должны быть «готовы погибель прияти, пусть наказует (то есть показывает, проявляет) нелюбье  к нам, хотя смерть своя увидеть (хоть под страхом смерти)», а только исполнить  наказ государя и добиться от шаха исполнения обещания дать денежную помощь (казну).
             Вторая часть «формулы» «исполнить  наказ государя» имеет угрожающее значение и подразумевает неизбежную «отеческую заботу» в разбойной избе. А оттуда своим ходом мало кто уходил! И это знали оба царских посла!
             Москва могла всё простить, если бы шах дал царю «денежную казну»!
             Нет, конечно, «начальное слово», выговоренное главным посольским дьяком сопровождалось похвалами в адрес каждого члена посольской миссии, от главы миссии до кречатников и стрельцов. И следом дотошный наказ «чтоб им морем и сушей идти … безстрашно».
             И как в утешение пропел дьяк, если «безчестье учините на нами, и над государя вашего - Аббаса шаховы послы по тому ж вперёд учинят». Кстати сказать, эта угроза к послам Персии никогда русской стороной не применялась. Тем не менее, в «наказах» эта формула прописана была многократно.
             Но главное – «оберегание превыше всево чести царя».
             Всего в посольском наказе было 14, логически законченных по мысли схем построения текстов, выражений, и схем поведения, предусмотрительно на основные дела. В конце содержался призыв к усердному выполнению своих обязанностей всеми: «делом промышляти… по государеву наказу … крёстному целованию правдою и по сему государеву наказу  и как их Бог вразумит…государеву имени к чести и повышению, а делу было прибыльнее…»

             Только с первыми лучами солнца с сознанием выполненного долга, дьяк подробно записал свою беседу с шахом.
             Здесь он допустил погубившую его в дальнейшем ошибку. Тюхин не завизировал у Барятинского и Чичерина тот факт, что он один поехал к шаху не только по принуждению, но и по решению и предписанию послов, предварительно совместно обсудивших этот вопрос.
             А тем достоверно было известно, что дьяк не по своей воле отправился на беседу с шахом «с глазу на глаз». То была воля старшего посла князя Барятинского и увёртливого «московского дворянина» Ивана Чичерина. И даже скорее Иван здесь был главным. Только доказать Михайла не мог. А виновного «в измене» назначить нужно было.
             С другой стороны послам было не с руки выслушивать шахские обиды на молодого царя Михаила. Немыслимо послам слышать, и принято было бы как оскорбление «великих послов» русского государя. А значит и самого государя. А это измена! За такие шашни на Москве не только дыба, но и плаха вполне по чину будет.
             Послы тогда должны были бы встать и покинуть дворец. А что за тем последовало бы и подумать страшно! Хоть и произносили они заученную в Посольском приказе формулу  Петра Третьякова «мы де готовы погибель приятии…», только, к счастью, им не пришлось судьбу испытать.
             Михайла же человек многоопытный и ловкий, да, и малый он человек - с него и спрос невелик. И заступник (думный дьяк Грамотин*) на Москве был. Потому князь и второй посол долго убеждали Тюхина не перечить, и не гневить понапрасну шаха. И отправили дьяка одного на встречу с ним.

* Грамотин Иван Тарасьевич – вернулся
из Польши после Деулинского
мирного договора и только в 1619 году
возглавил Посольский приказ.

             Князь в сердцах говорил дьяку:
             -Посланы мы  с великим для Руси делом! Добиться от шаха «денежной казны» (займа) в 400 тысяч рублёв.
             Тут же Чичерин кивал головой подтверждая:
             -А нет, так хоть бы 200, по крайности – 100. И сто тысяч сумма немалая!
             Как тут возразишь! Ему, посольскому дьяку, с годовым окладом в 100 рублев, и за три жизни в Посольском приказе такой суммы не справить!
             А откажись он от беседы с шахом Аббасом «с глазу на глаз», один на один, «без свидетелей» – каково бы ему было смотреть своим товарищам в глаза? И может даже не избежать бы ему опалы в посольской среде.
             Непонимание и обиду между шахом и первым послом Барятинским любой ценой следовало погасить ещё в зачатке. Только посольский дьяк мог позволить принять на себя весь гнев владыки. Посол обязан был бы встать в позу! И тогда последствия для всей царской миссии не трудно было бы предвидеть. И в Персии, и на Москве!

             Потому, пока шахские гонцы топтались в посольском подворье, ожидая ответа на требование Аббаса, князь с ним, со вторым послом, убеждали Тюхина не перечить, не гневить понапрасну и «не смея шаха раскручинити» решили отправить дьяка и с ним переводчика Малюту Ногаева.
             Тут подоспели вторые приставы с настойчивым, с угрозами, требованием отправить дьяка на встречу в шахский дворец. А с ними и Хусейн-бек, улыбался, Тюхина кардашом (братом) называл.
             И уговорили послы Тюхина, убедили его, что он, де, сейчас сможет дело важности превеликой свершить и исполнить (ежели на то воля божья будет) наказ государев – добиться «денежной казны» (займа) в 400 тысяч рублей. А нет, так хоть бы 200, по крайности – 100. И сто тысяч сумма немалая, более трехсот пудов серебра!
             А толмачей (толмач может говорить, но не писать на языке принимающей стороны) не пустили, и записи в статейном списке о своем решении не оставили. О том Тюхин только в Разбойном приказе узнал, под кнутом.
             И дело так смотрится, будто Тюхин самолично, без разрешения послов отправился на встречу. А то измена!
             И бояре то дьяку сполна припомнят на дыбе, кнутом и клещами калеными его «самовольство». И все остальные неудачи посольства припомнят и иные, к посольству не касаемые,  вины прибавят.
             Малюта ж Ногаев – единственный, кто мог бы правду явить на допросе. Но на вопросы бояр «силой ли, и угрозами ли  царским послам шаховы приставы увели дьяка отвечал, что де «он, Малюта, сам [того] не видал…». И Чичерин туда же, честь свою спасал (и спустя триста лет потомок его, пораженец и подписант брестского мира, «голубой нарком» Георгий Чичерин, также ужом крутиться будет).
             А толмачей, что были тогда рядом и могли пояснить, о чем требовали шахские слуги, допросить недосуг было, да, и где их сыскать в московском бардаке. Люди они простые, куда укажут туда и отправятся послушно. Да, и веры им при случае тоже нет. Одно слово толмачи. То есть болтуны.
             Как оно было, и под пыткой Михайла не сказал. По доносу же Тюхин будто бы своей волей «по прихоти (то есть по желанию, просьбе) шаха» пришел и «был у шаха один, бес товарыщей своих», долго беседовал с Аббасом.
             И то было признано «бесчестием царя и государства Московского. А главное, что денег послы не добились от шаха. За что и был в Москве огнем и дыбой пытан, и отправлен сидельцем в острог.
             Бояре нашли разные другие грехи и приговорили: «Михайлу Тюхина про то про всё, что он был у шаха наедине, к приставу своему Гуссейн-беку на подворье ходил один и братом его себе называл, польских и литовских пленников из московской тюрьмы взял с собою и в Персии принял к себе обосурманившегося малороссийского козака, — расспросить и пытать накрепко, ибо знатно, что он делал для воровства и измены или по чьему-нибудь приказу»
             И деньги - вот основная цель посольства Барятинского!
             В 1618 году у шаха большие проблемы с турками и помочь, оттянуть на себя, угрозу большой войны могла только Россия. Этим грех не воспользоваться, тем более, что по достоверным сведениям «турчане» в серале не так уж стремились на Русь, нищую и обездоленную, сколько на ослабленную, но богатую Польшу. Тем паче, что Сигизмунд III в распрях с родным дядей, королем Карлом IX, из-за шведской короны.
             Да,  в Персии Тюхин осознавал риск тайной встречи с шахом, еще точнее он понимал сложность положения послов. При всех реальных сложностях им не будет покоя и легкой жизни. Но шаха надо было поставить на место.
              Политика это всегда изощрённый дипломатический танец. Он требует чувства близости, но вместе с тем нужно уметь держать дистанцию, чтобы не дать оснований для нелепых суждений и пустых надежд другой стороне. К дипломатическому партнеру  следует относиться как к лучшему другу, прикасаться к нему только самыми кончиками пальцев и только в крайнем случае! Можно и нужно выражать восторг от общения, отступая – заманивать в свои интересы, привлекать его на свою сторону, наступая – сдаваться под чарами его суждений, любоваться его достоинствами, но не обольщать себя надеждами. Тогда линия выстроенных отношений приобретет легкость и изысканность. Фанфары же нужны только для приветствия сиятельных особ, и только в момент их первого появления в зале.
             И исполнению этого очень способствовала загадочная гибель посла Барятинского. Слухи ходили, что его отравил шахский визирь за несговорчивость. Это «отравление» очень способствовало оправданиям в Москве.
             Князь Михаил Петрович Барятинский не успел дать шаху свои объяснения на жалобы, заявленные Тюхину. И главное поручение, данное  посольству, чтобы шах прислал «денежные казны в помочь, против недруга короля польского» и тем «показал к великому государю совершенную свою сердечную, братственную дружбу и любовь» исполнить не сумел. Скоро заболел, не снес позора старый вояка, и через сорок дней после приема у шаха помер. Скорее, отравили за обиды, нанесенные шаху молодым царем по неведению, или и впрямь безвинно помер. Было то в лето 7126 (1618) декабря 15 дня. А отчего только в статейном списке вторым послом Чичериным про то ни слова не сказано?
             А тут и война с Польшей завершилась! 1-го декабря 1618 года в деревне Деулино (близ Троице-Сергиева монастыря) Россия и Речь Посполита подписали соглашение о перемирии на 14,5 года.
             Ранее, 10 сентября 1618 года в Серабской долине была разгромлена турецкая армия. 29 сентября 1619 г. в Сараве (Южный Азербайджан) Персия и Турция заключили мир. Для шаха это значило, что помощь русского царя ему более не нужна! А ведь ещё лукавый дьяк Грамотин определённо знал, что цари Фёдор Иванович, Борис Годунов, оба Лже-Дмитрия, Василий Шуйский и Михаил Фёдорович наперво обещали шаху стать единым фронтом против турецкой порты! Но того не исполнили ни ранее, ни сейчас, ни потом.
             Так что оба государя хороши!
             И теперь, Чичерин ждал с Астрахани весть о замирении с «крулем» польским. Эта весть непременно дойдет «до его Аббасова величества», и тогда у посольства не останется никакого повода просить денег на войну с Польшей. И кто виноват будет? С кого спрос? И спрос немалый!

             И то возмущало второго посла, что дьяк по их, послов воле, по указанию князя Барятинского (и его Чичерина тоже!) не просто отправился на «одноличную встречу» с шахом. Он там не испугался гневных слов восточного деспота. Доводы, претензии и угрозы Аббасовы отверг, добиваясь от шаха (а с тем и отправляли!) твердого обещания дать заем царю – главная цель посольства. А тоже попусту, не добился…
             Шах расчетливо, на первой встрече в Казвине, продемонстрировал русским послам их значение и важность. Вручение небогатых царских «поминков» (подарков от государя) на шах-майдане перед древним Чехель-Сотун по указанию Аббаса проводилось одновременно с дарами от посольства индийского императора Джахангира.
             По свидетельству Искендер бека Мунши (очевидца) со времен воцарения династии Сефевидов ни один иностранный посол не прибывал с такой роскошью и не был принят так радушно, как посол Индии Хан-и’Алам. А ежели к тому добавить (чего не отражено князем в отчете), что сопровождали индийского посла около семисот иных персон, то понятна будет угрюмость Барятинского и последовавшая вскоре хворь, трагически оборвавшая жизнь главного посла вскоре после шахского приема.
             Дьяк не отрицал и не подтверждал причин смерти посла, ссылаясь на неосведомленность. Только Михайла знал точно, что князь Барятинский помер от восточной лихорадки, которую так легко подхватить.
             Обвинив в предательстве интересов государя, боярский суд в марте 1621 года приговорил сослать Тюхина в тюрьму Туринского острога.
             Но наперёд бедолаге выдали 70 ударов, две встряски, клещами горячими спину жгли, но в измене и воровстве Тюхин так и не признался.