Плоды безвременной кончины. Глава 7

VII.

Над великим князем Василием Ивановичем, сыном Ивана III, некогда сплотившего Русь под единой короной, нависла смертельная, зловещая тень. Болезнь подкралась незаметно, с пустяка. На левом бедре государя выскочила крошечная, с булавочную головку, багровая болячка. Она была странной — «без верха и гноя», но знамо болезненной, сочащейся тупой, непрекращающейся болью. Поначалу царь лишь отмахивался от недуга, посчитав его за обычный, копеечный чирей, который вот-вот сойдет сам. Превозмогая дергающую боль, Василий Иванович со всем семейством триумфально отпраздновал в Троице-Сергиевой обители осенний Сергиев день, щедро, на славу накормив и одарив монастырскую братию.

Сразу после праздника государь, отправив молодую жену с детьми назад в душную Москву, поехал в леса — «тешиться» излюбленной псовою охотой. Но злой рок уже вел его под уздцы. Прямо в пути, посреди его любимого великокняжеского села Озерицкого, скрытый недуг прорвался наружу с утроенной силой. День ото дня боль становилась невыносимой, огненными иглами прошивая всю ногу, но стиснувший зубы правитель молчал и терпел. Праздник Покрова застал его в селе Покровском, в Фуникове, а к первым числам октября измученный, осунувшийся царь еле добрался до Волоколамска.

Здесь его встречал дворецкий Иван Юрьевич Шигона. Пытаясь угодить больному покровителю, он закатил в своем волоколамском тереме пир горой. Дубовые столы стонали и гнулись под тяжестью редких яств и заграничных питий, но веселья не вышло. Над пирующими витал дух беды: бледный великий князь явно недомогал, криво улыбался и спешно покинул палату, лишив праздник царственного блеска. Примечательно, что на этот пир Шигоне — волей-неволей, скрепя сердце и проклиная судьбу — пришлось позвать и Бориса Дятлова, уже на правах будущего зятя.

На следующее утро, вопреки хвори, государь приказал седлать коней. Октябрь выдался на редкость ласковым: на пронзительно-голубом, хрустальном небосводе ярко сияло солнце. Оно почти не грело, но для глубокой осени день казался удивительно теплым и безветренным.

Василий Иванович ехал верхом на своем любимом жеребце. На царе был роскошный, расшитый золотом терлик, а голову венчала высокая шапка, осыпанная драгоценными каменьями, в которой покачивались золотые перья. За тяжелый узорчатый пояс были заткнуты боевой кинжал и два охотничьих ножа. По обе стороны от государя скакали его верные, лучшие ловчие — Нагой и Дятлов. Борис ехал темнее тучи. Из-за внезапной болезни великого князя разговор о свадьбе замер, и несчастному юноше казалось, что государь в вихре забот и хвори напрочь позабыл о своем обещании. Чуть поодаль, держась в седлах подчеркнуто прямо, двигались родные братья царя — князья Андрей и Юрий. Их окружала блестящая, расшитая парчой свита, но кавалькада двигалась в гробовом молчании. Мужчины ехали, понурив головы, — все видели, что государь тает на глазах. Василий Иванович был бел как полотно, покачивался в седле и едва держался в стременах, судорожно пересиливая адскую, режущую боль в бедре.

На полпути силы окончательно оставили царя. Охоту пришлось свернуть. Огненная судорога скрутила ногу так, что великий князь приказал повернуть в ближайшее государево село Колпь, где у него стоял путевой дом. Там он беспомощно застрял на две долгих, мучительных недели.

В Колпь спешно, под страхом опалы, были вытребованы лучшие силы: боярин Михаил Глинский, родной дядя княгини Елены, и двое выписанных за огромные деньги немецких лекарей — Николай Люев и Феофил. Самое удивительное, что эти хваленые «медикусы» принялись лечить повелителя Руси простыми народными, русскими средствами: прикладывали к ране замешанную на меду муку, пекли лук, мазали какой-то вонючей гороховой мазью и семенникой. От этого варварского лечения в бедре вспыхнуло страшное, яростное воспаление. Чирей лопнул, превратившись в гниющую, смердящую язву — летописец с содроганием отмечает, что зловонный гной выходил из раны «целыми тазами».

Василий Иванович полностью отказался от еды. Он иссох и до того ослабел, что не то что сесть в седло — повернуться на бок без чужой помощи уже не мог. Назад в Москву его не везли — боярские и княжеские дети бережно, едва дыша, несли угасающего правителя на носилках. «Велика была тягость великому князю Василию Ивановичу, — роняет скупую слезу безвестный летописец, — и уразуме князь великий болезнь свою смертную». Он понял, что это конец.

В один из вечеров, когда в бревенчатых стенах дома воцарилась тишина, Василий Иванович слабым, едва различимым шелестом подозвал к себе Шигону, который все эти дни неотлучно, как верный пес, сидел у постели умирающего.

— Подойди... ближе ко мне... — прошептал царь.

— Что соизволишь приказать, мой государь? — отозвался Шигона, шагнув к кровати. В голосе этого жестокого, спесивого вельможи сейчас звенела настоящая, непритворная, глубокая печаль.

— Ты ведь и сам видишь... Дни мои сочтены, — великий князь тяжело, со свистом вздохнул. — Не жилец я больше на этом белом свете. Помирать надо...

— Что ты такое говоришь, отец-государь! Господь милостив... — испуганно перебил его Шигона.

— Цыц! Слушай и не смей перебивать! — в угасающих глазах царя на секунду вспыхнул прежний грозный огонь. — Уйти в сырую землю, не устроив дела всей моей жизни, я не имею права. Моя главная дума, моя мечта — оставить Русскую державу крепкой, устроенной, единой. Ты, Иван, прямо сейчас, сию же минуту, моим именем тайно шли верного стряпчего и дьяка в Москву. Пусть везут сюда мои духовные грамоты. Завещание мое вези.

— Неужели... неужели боль твоя и вправду смертельна, государь? — со слезами воскликнул Шигона, падая на колени.

— Чувствую я... очень скоро предстану перед праведным судилищем Христовым, — тихо, глядя в потолок, промолвил царь. — Не самой смерти я боюсь, нет. Смертного часа еще никто из рожденных бабой не миновал. Меня другое жжет, участь Руси покоя не дает, родной моей землицы... Что с ней станет, неприкаянной, сиротливой, когда Господь заберет меня из этого земного ада в свои горние чертоги? Ванюшка-то... сынок мой... совсем еще мал. Младенчик несмышленый, дитя зеленое! Кто же страной править будет? Кто устоит против Литвы да татар? Кто бояр в узде удержит? Вот где мой истинный страх, Шигона. Оккупируют ведь Русь, разорвут на куски...

— Живи, молю, живи, великий государь! — Иван Юрьевич буквально заливался горючими слезами, утыкаясь лбом в край царского одеяла. — Твоя жизнь — единственный якорь для всей Русской державы! Ты обязан жить! Мы все, вся Русь православная за твое здравие денно и нощно молиться будем, у Бога тебя вымолим!

— А помнишь ли ты, Иван, день двадцать четвертого августа? — вдруг тихо спросил Василий Иванович, и по его бледному лицу пробежала судорога. — Помнишь, как в тот день, в первом часу, яркий солнечный круг словно топором сверху обрубили? Среди ясного, погожего дня на землю вдруг упал кромешный, неестественный мрак — затмилось солнце Господне... Это знамение небесное — верный предвестник моей кончины. Как затмилось тогда солнце на небе, так и жизнь моя затмится со дня на день. Полно тебе, Шигона, выть да слезы лить. Пока я еще здесь, в моей иссохшей, дырявой груди еще стучит сердце. Поплачешь, когда мертвецом стану, а сейчас — встань и исполняй мой предсмертный приказ! Да вот тебе еще один наказ, самый тайный: умру я — ты ради памяти моей, ради прежних дней не оставляй инокиню Софию в ее суздальском заточении. Заботься о ней, не забывай!

— Слушаю, государь... Все, до последнего слова, по твоему велению исполню, — глухо выдохнул дворецкий, поднимаясь с колен.

— И еще... Строго-настрого накажи гонцам моим, — царь схватил Шигону за рукав, притягивая к себе, — чтобы про болезнь мою, про гной этот и слабость — ни единого слова на Москве! Ни жене моей, княгине Елене, ни митрополиту святому, ни боярам в Думе — никому! Прежде времени не сметь пугать их, не сеять смуту. Тебе одному, Иван, верному моему человеку, открыл я, что час мой пробил. Другие пусть до поры в неведении пребывают... Ну, ступай. Храни тебя Бог.

Государь, и без того истощенный хворью, а теперь и вовсе обессилевший от долгого разговора, с тяжелым, утробным стоном откинулся на влажные подушки и закрыл глаза.

В эти минуты в Волоколамске, за стенами путевого дома, находились самые могущественные люди Руси: родной брат царя Андрей Иванович, грозный князь Михаил Глинский, вельможи Бельский, Шуйский и Кубенский. Они ходили по палатам, спорили, пили вино и отдавали приказы. И никто из них, ни одна живая душа в государстве, еще не знала этой страшной, печальной тайны. Лишь мерные, заунывные стоны умирающего государя нарушали тишину волоколамской ночи.