Поцелуи спящей красавицы. Глава 14

Глава 14

В середине января ударили сильные морозы. Однажды утром, проснувшись, Татьяна с восторгом выглянула в окно и увидела, как тонкие ветви тутового дерева вырядились в прозрачные бусы, отчего оно слегка прогнулось и теперь напоминало хрустальную люстру. Весь вчерашний день моросил мелкий дождь, а ночью мороз властно прошёл по земле, преобразив серый город в хрустальное царство. Стёкла домов были плотно покрыты хитросплетёнными узорами, словно кто-то нарочно выводил каждую застывшую линию тонкой, острой кистью. Высокие тополя у обочин дорог стояли, как застывшие ледяные фигуры. Каждая веточка оказалась заключена в прозрачную, вытянутую по всей длине кристаллическую капсулу. Дороги и тротуары блестели, как зеркала, представляя огромную опасность для всех горожан. Местами обледенелые трассы уже посыпали белой солёной крошкой, а кое-где они всё ещё оставались чистыми и прозрачными, как леденец. Всё погрузилось в оглушающую тишину. Природа спала, город спал, люди тоже спали. И даже в разгар утренней суеты, когда начиналось привычное городское движение, вокруг сохранялось необъяснимое спокойствие. Машины передвигались медленно, люди семенили, осторожно держась друг за друга под руку, но тех, кто решился выйти на улицу в такую пору, было немного. Трудяги, беззаветно любящие свою работу, или те, кого обстоятельства вынуждали даже в такой мороз куда-то упорно пробираться, составляли меньшинство. Из-за обледенелых улиц занятия в школах и многих учебных заведениях отменили. Никто не смеялся, ничто не гремело; люди, укутавшись в шарфы, даже боялись открыть рот, чтобы не обморозить свои и без того часто воспалявшиеся миндалины. Всё погрузилось в морозный сон. Никто не смел нарушить эту тишину — даже привычный ветер в этом сквозном городе, казалось, ушёл на покой.
Таня тоже не была исключением. Она сидела в то утро дома, хотя работа обязывала её в любое время суток и в любое время года быть готовой выйти на смену. Но в тот день ей повезло. Ещё в начале месяца вывесили список дежурств, и она по воле случая оказалась свободной на целых три дня, которые как раз пришлись на очередную стужу. Но сидеть дома ей было невыносимо скучно. Всё утро она скоротала за тем, что заполняла пригласительные на свою свадьбу. Однако к обеду стены, обклеенные желтыми обоями, начали давить ей на виски. Наконец она не выдержала: укутавшись в толстую дублёнку, Таня натянула алую шапку и, замотав лицо пуховым шарфом так, что остались видны только глаза, вышла из дома. Через час изнурительной дороги она оказалась у ворот реабилитационного центра. Она как раз успела к послеобеденному служению. В зале было светло и тепло, и тем не менее большинство сидели в шерстяных свитерах, уткнувшись носами в высокие воротники. Таня пробежалась взглядом по залу и на привычном месте, у светящегося проектора, разглядела знакомую худенькую спину Астрид. Татьяна беззвучно прошла на задний ряд и заняла пустое место на женской половине. В этот день в «Исходе» подробно разбирали Книгу Эсфирь.
История о том, как прекрасная лицом и станом еврейская девушка Эсфирь стала женой персидского царя Артаксеркса. Будучи царицей, она скрывала своё происхождение. Однажды приближённый царя, злобный Аман, решил уничтожить весь израильский народ, проживавший в то время в Персии. Но юная царица Эсфирь своей мудростью и красотой спасла народ от гибели. Она, рискуя жизнью, незвано пришла к царю. В те времена тот, кто осмеливался прийти без приглашения к царю, рисковал быть повешенным на месте, если только царь не проявит милость. Эсфирь обрела благоволение в глазах царя: он простёр к ней свой скипетр в знак милости и позволил говорить. Она смиренно пригласила царя и Амана на пир. Два дня она угощала царя и его приближённого, ни о чём не прося. Удовлетворённый угощением, царь полностью открыл ей своё сердце и пообещал дать всё, чего только пожелает душа любимой царицы. На исходе второго дня Эсфирь бросилась к Артаксерксу с мольбой. Она умоляла сохранить ей жизнь и жизнь её народа, который по приказу самого царя был приговорён к смерти. Артаксеркс не мог понять, о чём плачет Эсфирь. Давая своё согласие Аману на уничтожение евреев, он и не догадывался, что его возлюбленная жена принадлежит к тому же народу. В смятении и ярости он вышел из покоев, а когда вернулся, увидел, как Аман, припав к коленям Эсфирь, умоляет её о пощаде. Разгневанный царь приказал повесить Амана. В тот же миг на его голову надели мешок и казнили на высоком деревянном столбе, который сам Аман приказал соорудить, чтобы позже повесить на нём дядю Эсфирь — Мардохея, отказавшегося склонить перед ним голову. В слепой ярости Аману показалось мало убить только Мардохея, и он решил истребить весь народ. Но в тот день всё обернулось против него. Смерть, которую он готовил для своего врага, обрушилась на него самого.
Ранее Татьяна уже читала эту историю в Библии, но теперь она предстала перед ней совсем в другом обличии. Таня размышляла о том, как порой жестоко обходятся с ними обстоятельства и сами люди. Действительно, бывают моменты, когда явная несправедливость отбирает последнюю надежду и веру в добро, оставляя внутри лишь пустоту и тихое недоумение. После этого люди ожесточаются и сами становятся орудием несправедливости и озлобленности, даже не замечая, как постепенно перенимают её форму. Будучи ещё подростком и впервые заметив нечестность и неравенство в этом мире, в Тане бушевало море возмущения и желание непременно всё изменить и исправить, словно сама жизнь требовала от неё немедленного вмешательства. Если бы она могла вспомнить свои первые чувства, не дававшие ей покоя, когда она была ещё совсем юной… Тогда душа стремилась найти справедливость в этом мире, отталкивая всё, что с этим не связано, с наивной, но искренней категоричностью. Но потом, взрослея, незаметно для себя Таня, как и все, постепенно растеряла эту жажду жить честно, поступать правильно, будто она истончалась, как ткань под постоянным трением реальности. Некогда борец за справедливость, она сама стала мелкой преступницей в нравственном смысле этого слова. Она собственноручно вершила беззаконие, осуждая алкоголиков, наркоманов, своих непутёвых родителей, при этом настойчиво требуя законного наказания за проступки других. Если же она сама где-то допускала ошибку, то ревностно претендовала только на снисхождение и понимание, как будто ей самой позволено больше, чем остальным. Легко оправдать свои поступки, когда знаешь свои «невинные мотивы», которые всегда кажутся убедительными внутри собственной логики. И с той же лёгкостью можно не принимать никаких извинений со стороны проступков других людей, словно чужая вина всегда весомее собственной. Эгоизм окутывает тёмным плащом, заглушая слух, зрение, человечность по отношению к другим людям, которые страдают не где-то в Африке, но совсем близко, на расстоянии вытянутой руки и взгляда. Это может быть человек одной с тобой нации, это может быть даже твой брат или родная мама, и от этого становится только сложнее не отворачиваться. Но страх потерять своё малое, рискнув защитить чьё-то самое драгоценное, делает из людей равнодушных роботов, которые умеют жалеть, но не умеют сопереживать. Таня как бы извиняла себя отговорками, что всё это не её дело, что с волками жить — по-волчьи выть, и так далее, будто эти фразы могли снять с неё ответственность. Но вся загвоздка была в том, что, как ни крути, люди не волки, и никогда ими не будут, как бы ни пытались оправдать это обстоятельствами. Хотя порой бывает, что человек живёт и поступает хуже любого хищника, но всё равно при этом он остаётся человеком, и от этого никуда не деться. И ничто человеческое не будет ему чуждо, даже если он опустится на самое дно жизни и морали, как её мать Астрид.
Это ли не удивительно во всей этой истории с прекрасной Эсфирь? Став царицей, она могла бы ни о чём не волноваться, скрыв своё происхождение и навсегда растворившись в безопасности дворца. Воспользовавшись своей властью, она могла бы спасти только лишь своих родных, ничем при этом не рискуя, выбрав путь минимального усилия и личного спасения. Но мудрый Мардохей, который был её наставником всю жизнь, сказал, что именно для этого она достигла такого величия — чтобы теперь освободить весь свой народ, а не только ближайших к себе людей. Эсфирь была обычной девушкой, и в этом была её уязвимость. И она плакала, говоря, что если она пойдёт к царю, то он может её убить, и этот страх был для неё абсолютно реальным. Это ничего не стоило тому, у кого был целый гарем прекрасных жён и наложниц, для него одна жизнь не была ценнее другой. Она могла бы тоже испугаться, оправдать свой страх, свой эгоизм множеством аргументов, и можно было бы её понять. Но она рискнула своей жизнью. Страх казни стоял перед её глазами всё то время, когда она готовилась пойти к царю, не отступая ни на шаг. И юная хрупкая девушка стала спасением для всего еврейского народа, тонким станом защитив миллионы крепких мужских спин, матерей и детей, словно сама судьба выбрала её для этой роли.
Таня думала о том, что в жизни всё даётся не только для нашего блага, не только как личный ресурс или награда. Любое добро в нашей жизни, будь то работа, глубокие познания, власть или же необычайный талант в чём-либо, — всё это дано не только для услаждения нашей гордыни и самолюбия, но и для служения людям, среди которых мы живём, даже если это служение незаметно и тихо. Возможно, и она достигла всего доброго, что имела, чтобы однажды оказаться здесь и помогать родным и чужим избавляться от рабства, которое не всегда видно с первого взгляда. Может быть, всё это время её обучения в медицинском колледже было для того, чтобы она однажды на дежурстве совершенно случайно встретилась со своей мамой, которую уже и не мечтала увидеть снова, и в этом было что-то предопределеное. В голове звучали слова Мардохея, обращённые к Эсфирь: «Не думай, что ты одна спасёшься в доме царском из всех иудеев. Если ты промолчишь в это время, то свобода и избавление придут для иудеев из другого места, а ты и дом отца твоего погибнете. И кто знает, не для такого ли времени ты и достигла достоинства царского?» Таня понимала, что безупречная жизнь и репутация даны ей не для услаждения, и уж точно не для того, чтобы возноситься над другими. И сейчас она совсем не жалела, что смогла простить и принять родителей такими, какими они стали, хотя это решение далось ей не сразу и не легко. Хотя с Астрид ей было сложнее всего. Мысли о её восстановлении казались Тане утопией, но она всё же хотела найти в себе силы сделать всё, что может, даже если путь окажется длиннее, чем она рассчитывает. День за днём она старалась, но не всегда у неё получалось наступать на свою гордыню, на свой эгоизм, который снова и снова поднимал голову.
"Но это не повод опускать руки, — думала Таня. — Эсфирь была обычной девушкой. И даже если бы она не стала царицей, то всё равно не меньше трудилась бы ради спасения евреев. Может быть, и не важно, кто я и в каком положении нахожусь, я могла бы просто стать для кого-то поддержкой, для кого-то — спасением. Если я научусь думать не только о себе, то насколько же иной смысл обретёт весь круг моей жизни! Даже если в слепом нетерпении мне будет казаться, что всё напрасно и безрезультатно".
Но результат был. Процесс шёл медленно, почти незаметно, однако с каждым разом Таня всё чаще замечала какие-то перемены в лице матери. Порой Астрид улыбалась так искренне и открыто, что глаза её начинали сиять словно изнутри, будто в глубине души наконец зажигался давно забытый свет. А общение с ней становилось таким простым и естественным, словно Таня всю жизнь была рядом с ней, словно между ними никогда не существовало этих страшных лет отчуждения.
— Перерыв двадцать минут! — будто выдернув её из страны размышлений, раздался голос Игоря.
Татьяна глубоко вздохнула. Гул, поднявшийся в зале, теперь уже точно не позволил бы ей продолжить копаться в своих мыслях.
— Ты что, заболела? — неожиданно раздался голос прямо над её головой.
Татьяна оглянулась. Над ней стояла Астрид с кружкой чая в руках. Таня даже не успела ничего ответить. Астрид молча протянула ей вытянутый пряник и уселась рядом, осторожно подтянув под себя ноги.
— Ты сегодня какая-то бледная, — сказала она, откусывая печенье. — Всё нормально?
— Да нормально, — Таня чуть улыбнулась. — Просто задумалась.
Она с теплом посмотрела на Астрид. За последние недели лицо матери будто действительно стало другим. Не таким измученным. И глаза уже не казались постоянно настороженными.
— А ты, кстати, очень изменилась, — вдруг сказала Татьяна. — Похорошела как-то. И выглядишь намного моложе, чем я сначала думала
— Да ладно тебе, — фыркнула Астрид, но уголок её губ дрогнул. — Просто отъелась немного и спать начала по-человечески.
— Нет, серьёзно. Ты красивая женщина. И не такая уж молчунья, как оказалось.
— О-о, это ты меня ещё не знаешь, — усмехнулась Астрид. — Когда мне было столько, сколько тебе сейчас, меня вообще заткнуть невозможно было. Я всё время что-то рассказывала, спорила, смеялась… Меня в универе даже многие терпеть не могли.
— Не верю, — рассмеялась Таня.
— Зря. Я ещё и три года подряд выигрывала конкурс красоты.
— Да ну?
Татьяна уставилась на неё, не скрывая удивления, из-за чего Астрид не выдержала и хмыкнула.
— Да уж, без сомнения, — проходя мимо, бросил Савелий.
На удивление, без своей обычной колкости.
— А тебя вообще никто не спрашивал, — моментально отрезала Астрид.
— Вы вообще когда-нибудь перестанете цепляться друг к другу? — вздохнула Таня.
— Да больно надо мне с ним цепляться.
— Ну видно же, что вы постоянно грызётесь.
— Никто не грызётся. Просто он сам напрашивается, сама видишь.
— А что он такого сделал? — не удержалась Таня.
— Вот и я об этом, — недовольно бросил Савелий, не оборачиваясь.
Астрид закатила глаза.
— Вот видишь?
Таня тихо засмеялась и чуть придвинулась к матери.
— А я заметила, — заговорщицки сказала она, — он тебе в последнее время почти не грубит.
— Значит, заболел.
— А ты всё равно фыркаешь на него без причины.
— А я по-другому не умею.
Последнюю фразу Астрид сказала уже тише, без прежней резкости.
— Ты решила от всех держаться подальше, да? — осторожно спросила Таня.
Астрид помолчала, глядя куда-то поверх людей.
— Почему же, — наконец проговорила она. — У меня тоже есть сердце и свои привязанности. Я тоже могу любить, если хочешь знать.
— Кого?
Астрид задумчиво нахмурилась.
— Например… клубнику люблю.
Татьяна поперхнулась смешком.
— Господи, причём тут клубника?
— А что? — Астрид с совершенно серьёзным видом посмотрела на неё. — Нормальная любовь. Без предательств, без нервов. Очень удобная.
Таня не выдержала и рассмеялась уже в голос. Если бы она познакомилась с Астрид только сегодня, то наверняка решила бы, что та и правда сейчас рассуждает о клубнике совершенно серьёзно. Настолько убедительно та держала лицо.
«Вот же актриса», — подумала Татьяна, и сразу добавила вслух;
— Кстати, мы свадьбу на август назначили.
— Да? — Астрид повернулась к ней.
— Вот, смотри. Первое приглашение.
Татьяна протянула ей нежно-розовый конверт.
Астрид повертела его в руках, и цинично пробубнила;
— Ну конечно, розовый.
— А что не так с розовым?
— Всё с ним так. Просто слишком… свадебно что ли.
— А свадьба какой должна быть? Чёрной?
— Ну не знаю. Ты бы ещё ангелочков сюда прилепила.
— Между прочим, мне нравится, — пожала плечами Таня. — И там написано, что девушки должны прийти хотя бы с чем-нибудь розовым.
— От меня такого не дождёшься.
— Да ладно тебе.
— Максимум — носки надену. И то только потому, что ты всё-таки мне не чужой человек.
Татьяна невольно просияла от этих слов, хотя Астрид произнесла их как будто между делом.
— А у тебя какая свадьба была? — спросила она, отламывая кусочек пряника.
Астрид не ответила сразу. Она отвела взгляд, словно на секунду провалилась куда-то очень далеко.
— Весной, — тихо сказала она. — В марте… Уже тепло понемногу приходило. Снег таял, с крыш всё время капало. У меня платье было длинное, прямое. Ткань такая гладкая, будто её водой облили, а сзади кружевной шлейф тянулся. В волосы мне вплели маленькие жемчужины… совсем мелкие, светлые. А букет был из маргариток. Я почему-то очень их тогда хотела. Гостей немного было, только свои. Но мне казалось, что больше и не надо никого. Солнце в тот день яркое такое было, весеннее. Сосульки под крышами блестели, ветер тёплый дул. Облака быстро по небу шли. А когда мы из церкви вышли, небо уже совсем чистое стало… красивое такое. Мне показалось, что вот жизнь только началась, и впереди меня ждет самая чистая дорога.
Астрид говорила спокойно, даже немного безразлично, но Таня почему-то чувствовала, что всё это даётся ей тяжело.
— Красиво, — тихо сказала Таня. — Я прям представляю какой это был чудесный день.
Астрид посмотрела на неё и слабо улыбнулась.
— Я тоже представляю.
И после короткой паузы добавила:
— Только не было этого ничего.
Татьяна растерянно моргнула.
— В смысле?
— Не было у меня свадьбы, — пожав плечами, сказала Астрид. — Не успела.
Она сказала это без надрыва, но внутри этой фразы было столько пережитого разочарования, что у Тани вдруг неприятно сжалось сердце.
— Зато матерью успела стать. — уже чуть тише добавила Астрид. — Хоть и ненадолго.
Таня опустила глаза.
— Прости.
— Да перестань, — перебила её Астрид. — Чего ты всё время извиняешься?
Таня попыталась улыбнуться, но в глазах всё равно осталась какая-то неподъемная, глубоко спрятанная печаль.
— На твою свадьбу я лучше приду, — оживленно произнесла Астрид.
— Это даже не обсуждается. К тому же тебе я уже вручила приглашение, — сказала Таня, в миг повеселев. — Надо теперь остальным тоже раздать.
Она открыла сумочку и достала оттуда целую стопку розовых конвертов, аккуратно перевязанных тонкой лентой. Астрид нахмурилась.
— Ты что, весь «Исход» позвать собралась?
— Не весь. Но многих хочу.
— А меня пригласишь? - прозвучал низкий голос, за спиной Астрид.
Савелий снова вырос ниоткуда так неожиданно, что Таня чуть не подпрыгнула на месте.
— Задолбал, тут околачиваться — раздражённо бросила Астрид куда-то в сторону.
Таня смущённо поправила волосы, и виноватым тоном затараторила;
— Конечно приглашу… Какая свадьба без садовника?
Савелий надулся, и неспешно вклинился в их круг.
— Ну да, конечно. Садовники и на свадьбе нужны.
Он мрачно уставился на приглашение в руках Астрид.
— Ты мне тоже тогда такой конверт дай. А то забудешь ещё.
— Не забуду, — пробормотала Таня.
— И рубашку розовую могу надеть, если надо.
— Мужчинам не обязательно, — быстро сказала Татьяна.
— Нет уж, обязательно, — тут же вмешалась Астрид, поднимаясь на ноги. — И цветочек ещё пусть прицепит.
Астрид взяла свою кружку и пошла к общему столу.
— Я сейчас приду, — бросила Таня Савелию и поспешила следом.
Савелий проводил их взглядом.
— И рубашку надену, и цветочек прицеплю. — негромко буркнул он себе под нос.
— Тяжёлый случай, — усмехнулся подошедший Сергей, толкая его локтем. — Она же тебя специально провоцирует. Таких сразу видно. Это у нее стратегия такая.
Савелий молча надкусил сухое печенье.
— Мне вообще кажется, — продолжил Сергей, — она из тех женщин, которые уже всё для себя решили, и просто играют людьми от скуки. Забей. Я тебя потом познакомлю с очень хорошей женщиной.
Савелий ничего не ответил. Только какое-то время смотрел в сторону, куда ушла Астрид, а потом медленно пошёл прочь.