Плоды безвременной кончины. Глава 8

VIII.

Вся обитель преподобного Иосифа Волоколамского была до отказа, до удушья запружена народом. В соборной церкви Пречистой людская масса спрессовалась в единый, тяжело дышащий монолит — внутри, как испуганно шептались в толпе, буквально яблоку негде было упасть. Духота стояла неимоверная, воздух застыл, насквозь пропитавшись угаром сотен восковых свечей, запахом ладана, пота и намокшего под дождем сукна.

Там, на холодной каменной паперти собора, на высоком походном одре лежал человек. Лицо его было белее монастырских стен, кожа обтянула скулы, а на губах запеклась темная корка — на нем явственно отпечаталось дыхание близкой, неотвратимой смерти. Но сколько кроткой, пугающей покорности судьбе было в его полузакрытых, тускнеющих глазах! Сколько глубокой, истовой веры светилось в этом угасающем взоре. На иссохшем, истончавшем теле правителя не было ни шелков, ни золотого шитья — лишь простая холщовая рубаха да суконный кафтан, лишенный каких бы то ни было украшений. Гордый царь представал перед Богом простым смертным. Лежа ниц, он беспрестанно, из последних сил поднимал сухую, костлявую руку, чертя в воздухе крестное знамение.

Рядом, прямо на каменных плитах, стояла на коленях красивая молодая женщина. Её стройный, величественный силуэт резко выделялся на фоне соборных врат. Тонкие, нерусские черты лица выдавали в ней чужеземную кровь, но одета она была скромно, как рядовая московская боярыня. Тут же, у её подола, переминался с ноги на ногу маленький трехлетний мальчик. Дитя явно не понимало, что происходит вокруг, и то и дело шаловливо теребило за рукав стоявшую подле пожилую женщину — свою няньку, знатную боярыню Аграфену Челядникову.

Этот бледный, уходящий в небытие человек был великим князем московским Василием Ивановичем. Рядом с ним, разделяя его последние земные часы, молились жена Елена и первенец Ванюшка. Страшный недуг лишил государя возможности не то что стоять — даже сидеть в кресле он уже не мог. При этом лежать на одре внутри самого храма, перед святыми алтарями, он почитал за великое кощунство и гордыню, а потому сурово приказал вынести себя на паперть, под открытое небо.

Чуть поодаль, пряча лица в полумраке, застыли родные братья царя — князья Андрей Иванович и Юрий Иванович. Глаза этих грозных воинов были полны слез, когда они смотрели на своего истерзанного болезнью брата-страдальца.

В глубине храма игумен служил заздравную обедню. Хор смолк, и в наступившей тишине раздался дрожащий, надтреснутый старческий голос иеродиакона. Он начал читать ектению, и слова его тяжело падали под своды: «...о страждущем государе нашем, великом князе Василии Ивановиче».

В тот же миг вся площадь, весь многотысячный людской поток, словно подкошенный единым ударом, рухнул на коленях в дорожную грязь. Повсюду раздался глухой, удушающий плач — народ исступленно вымаливал у Господа чудо, умоляя вернуть здоровье умирающему царю.

— Мама, а мама! — малютка Иоанн, будущий грозный владыка великого царства, потянул Елену за край платна, не в силах постичь надвигающегося черного горя. — О чем это все они плачут? Зачем воют?

— Ох, дитятко ты мое... — Елена судорожно прижала мальчика к себе, сглатывая горький ком. — Народ наш просит у заступника Бога здоровья для твоего государя-батюшки.

— За тату молятся?

— Да, Ванюша, да, сердечный... — слезы закапали на локоны ребенка. — Помолись и ты своим чистым сердцем. Твоя младенческая, безгрешная молитва быстрее всего до Господа долетит. Он услышит.

— Я молюсь, мамушка... — залепетал кроха, глядя на потемневшие купола. — За батюшку-государя молюсь, и за тебя молюсь, и за няньку Аграфену...

***

О том, как великий князь возвращался в свою столицу, Карамзин оставил леденящие душу свидетельства:

«Василий, из последних сил цепляясь за остатки державной гордости, желал въехать в Москву под покровом глухой ночи, скрытно. Он больше всего боялся, чтобы иноземные послы, коих в ту пору в городе было немало, не увидели его в этой жалкой слабости и изнеможении. Колымагу остановили на окраине, в Воробьеве. Там, едва дыша, он принял митрополита, епископов, ближних бояр и высших воинских чинов. Удивительно, но в эти минуты умирающий царь один выказывал железную, сверхчеловеческую твердость. Вокруг него ломались все: суровые духовные отцы и прожженные миряне, знатные князья и простые ратники обливались горючими слезами, видя, как тает их правитель.

Чтобы переправить государя через реку, строители наспех навели мост, пробивая хрупкий, тонкий октябрьский лед. Но едва тяжелые царские сани въехали на бревенчатый настил, гнилые опоры рухнули с оглушительным треском. Мост обломился. Кони с диким ржанием рухнули в ледяную воду, увлекая за собой повозку. На мгновение показалось, что это конец. Но боярские дети, сопровождавшие кортеж, проявили чудеса отваги: на лету обрезав тяжелые гужи, они перехватили сани голыми руками и, по пояс в ледяном крошеве, вытащили умирающего царя на берег. Придя в себя, великий князь проявил милость и наотрез запретил наказывать виновных строителей».

На руках, бережно и беззвучно, царя внесли в кремлевские постельные хоромы. Поняв, что жить ему осталось считаные часы, Василий Иванович приказал запереть двери и созвать к одру вернейших людей: князей Ивана и Василия Шуйских, Михаила Захарьина, Воронцова, Тучкова, Глинского, казначея Головина и дворецкого Шигону.

В их присутствии, тяжело хрипя и ловя ртом воздух, он велел дьякам немедленно писать новую духовную грамоту. Прежнее завещание, составленное еще во времена митрополита Варлаама, он приказал сжечь прямо в палате. На глазах у онемевших бояр угасающий царь официально объявил своего трехлетнего сына Иоанна единственным полноправным наследником государства. До пятнадцатилетнего возраста мальчика опеку над ним и над всей страной он вручил молодой матери Елене и верному боярскому совету. Не забыл он устроить удел и для младшего сына Юрия, расписал чины, укрепил положение Церкви и упорядочил управление державой.

«Он не забыл ничего, ровным счетом ничего, как с благоговением пишут в летописях, — завершает свой скорбный рассказ Карамзин. — Но, к величайшему нашему сожалению, эта бесценная, важнейшая хартия, скрепленная кровью и последним вздохом великого князя, впоследствии была безвозвратно утрачена в пожарах и смутах. И мы навсегда лишились возможности узнать её потрясающие, любопытные подробности».