Слово глава 5 Изгнанный. Часть 3 Приговор

Продать можно всё.
Даже душу.
А вот купить...
Станет ли оно твоим?


К "нумизмату" он ехал, погружённый в свои раздумья.
1024, биты, кластеры — эти слова не давали покоя.
Он понимал, видел и отрицал эту взаимосвязь.

Такого поворота в диалоге со стариком он никак не ожидал. Да и уход вышел скомканным. Осталась какая-то недосказанность.

А в голове крутились слова Виктора Петровича — люди и есть нули и единицы, а вот кластеры...

Голос в автобусе привычно-механически объявил его остановку. Он вышел.

Июнь. Тополиный пух. Снег, которому не дано растаять. Он плыл в воздухе медленно, почти невесомо, оседал на асфальте лёгкой пеной, сбивался в углы, словно сахарная вата. Было тепло, даже жарко, солнце припекало макушку. Димка снял кепку, вытер лоб рукавом.

До нумизмата оставалось метров сто пятьдесят через сквер. Он пошёл не спеша, разглядывая прохожих.

Навстречу попалась молодая мамаша с коляской, полная решимости сделать мир идеальным для своего чада.
Она не шла, а сканировала пространство перед собой: ямы, ветки, собачьи следы.
Димка вспомнил Ирку такой же — двадцать лет назад, когда они вот так же гуляли с коляской по парку.

Потом прошёл мужик с портфелем — из тех, кому за пятьдесят, но он ещё бодрится. В костюме, при галстуке, хотя жарища под тридцать. Спешил, но старался не показывать виду. Димка узнал в нём себя прежнего — вечно занятого, вечно делового, хотя на самом деле просто боялся остановиться и подумать.

Димка... Это слово, словно транквилизатор. Для него это он сам.
Но, какой он теперь Димка??? Димкой он был двадцать лет назад. Теперь.
Теперь, как минимум Дмитрий Александрович.
Но его, почему то это коробило, забирало жизнь.
Странно.

На скамейке у фонтана сидел пожилой, статный мужчина с газетой, а не со смартфоном или планшетом. Интересно, где он смог найти сегодня газету?!
Димка чуть не замедлил шаг — показалось, что это Виктор Петрович, у того, свой старый запас газет.

Но нет, другой. Этот был старше, суше, с палочкой. Но сидел так же спокойно, так же отстранённо, словно его не касалась эта бесконечная суета вокруг. Димка проводил его взглядом и подумал: интересно, а у этого тоже есть запас старых газет? Или он покупает свежую каждое утро?

В голове вновь отозвалось.

— Все мы — биты, не все кластеры... — пробормотал он себе под нос и чуть не столкнулся с парнем, который, уткнувшись в телефон, шёл напролом.

— Извините, — бросил Димка.

Парень даже не обернулся.

Димка посмотрел ему вслед и вдруг подумал: «Интересно, а он знает, сколько судеб за десять поколений должны были встретиться, чтобы он сейчас шёл и смотрел в этот телефон? Вряд ли. Ему не до того. Да и мне было не до того. До сегодняшнего утра».

Он свернул к знакомому ларьку. Вывеска «Антиквариат. Скупка. Продажа» всё так же криво висела над дверью. Димка вздохнул и взялся за ручку. Пора было принимать ответ за судьбу монет отца.

За прилавком сидел парень. Лет двадцати пяти, может, чуть старше. Гладкий, ухоженный, с той особенной холёностью, которая даётся не от природы, а от уверенности, что мир тебе что-то должен.

Он даже не поднял головы, когда Димка вошёл. Продолжал что-то листать в телефоне, и по его лицу блуждала лёгкая, почти незаметная улыбка — не то от мема, не то от осознания собственного превосходства. Димка успел заметить, как мелькнул экран — что-то цветастое, сочное, явно дорогое. Такие телефоны не покупают, чтобы звонить. Их покупают, чтобы другие видели, что ты можешь себе это позволить.

— Здравствуйте, — сказал Димка.

Парень поднял глаза. Вернее, не глаза — он поднял взгляд. Цепкий, быстрый, оценивающий. Так смотрят не на людей. Так смотрят на тех, кто пришёл расстаться с чем-то ценным. На кошелёк, который вошёл в дверь.

— Добрый день, — ответил он, и в голосе его прозвучала не вежливость, а скука. Скука человека, который уже знает, чем закончится этот разговор. Который видел сотни таких, как Димка — мятущихся, сомневающихся, готовых платить.

Одет он был неброско, но дорого. Тёмная футболка без логотипов, но видно, что ткань — не из дешёвых. На запястье — часы. Не те, что кричат о себе, а те, что молчат, но их молчание стоит громче любого крика.

Он не был злым. Он не был жестоким. Ему просто было плевать. И это равнодушие было страшнее любой жестокости. Потому что жестокий человек хотя бы видит в тебе противника. А этот — не видел никого. Только клиента. Только возможность заработать. Только очередную монету, которую можно перепродать.

— Я к вам насчёт монет, — сказал Димка.

Парень отложил телефон. Медленно. С достоинством. Так, как откладывают не вещь, а досадную помеху, которую надо перетерпеть ради дела.

— Каких именно? — спросил он, и в его голосе появился лёгкий интерес. Интерес оценщика, который видит: клиент нервничает. А нервный клиент — это всегда возможность накинуть цену.

— Я сдавал вам монеты. На прошлой неделе. Серебро.

Парень откинулся на стуле. Сцепил пальцы в районе солнечного сплетения, словно пантифик перед какнонизационной речью Посмотрел на Димку, как смотрят на пациента, которому сейчас сообщат диагноз.

— А, да. Помню. Хороший заказ. Но вы опоздали. Большая часть уже ушла.

— Как ушла? — Димка почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Руками и ногами. У меня предзаказы, уважаемый. Люди ждут. Я не могу держать товар вечно только потому, что кто-то вдруг решил переиграть назад.

Димка молчал. Переваривал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Что осталось?

Парень лениво открыл ноутбук. Пощёлкал мышью. С таким видом, будто делал одолжение.

— Осталось четыре монеты. Три рубля и полтина.

— Сколько?

— За всё.

Парень назвал сумму.

Димка открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Это в пять раз больше, чем вы мне заплатили за всю коллекцию.

— Верно, — парень кивнул. — Но вы продавали, когда вам нужны были деньги. А я продаю, когда они нужны мне.

Димка смотрел на него. Парень не издевался. Он объяснял.
Как калькулятор.
Без эмоций.
Без стыда.

— Это же просто бизнес, — добавил он, пожав плечами.

И вот тут Димка понял. Вот она. Та самая двух битовая система. Прибыль — да. Потеря — нет. Два состояния. И больше ничего. Никаких «по-человечески». Никаких «войти в положение».

Он смотрел на этого парня и видел перед собой не человека. А тайм лайн решений роста.. Живой калькулятор в дорогой футболке, который только что объяснил ему, что прошлое не возвращается. Что наследие — это просто товар. И что он, Димка, сам виноват.

Димка выпрямился. Посмотрел парню прямо в глаза.

— Хорошо. Я подумаю.

— Думайте, — улыбнулся парень. — Только недолго. Серебро дорожает. С каждой минутой.

Он вышел. Спокойно. Даже слишком спокойно для человека, которому только что сказали: твоё прошлое больше не принадлежит тебе.

Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Тополиный пух всё так же плыл в воздухе — неспешно, равнодушно. Солнце било в глаза. Димка сделал шаг, другой, третий — и вдруг остановился.

Что-то было не так.

Не снаружи. Внутри.

Сердце ударило не в грудь — куда-то в горло. Он попытался вдохнуть — воздух застрял, как будто лёгкие забыли, как работать. Перед глазами поплыли цветные пятна. Тополиный пух вдруг стал не белым — серым. Или это в глазах потемнело?

Он опёрся рукой о фонарный столб. Холодный. Шершавый. Настоящий. Это немного привело его в чувство.

— Спокойно, — сказал он сам себе. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Спокойно.

Он не мог упасть. Не здесь. Не сейчас. Не перед этим ларьком, из которого в любую секунду мог выйти тот парень — и увидеть его, согнувшегося, хватающего ртом воздух. Этого Димка не мог допустить. Не из гордости. Из чистого, животного нежелания показать слабость.

Он заставил себя дышать. Медленно. На счёт. Раз — вдох. Два — выдох. Как учили когда-то, сто лет назад, в какой-то прошлой жизни.

Сердце постепенно замедлялось. Пятна перед глазами таяли. Пух снова становился белым. Но внутри — внутри что-то сдвинулось. Навсегда.

Он вдруг осознал, что ему давно перевалило за сорок.
Уже не двадцать.
Даже не тридцать.
Пятый десяток.
И сердце, которое сейчас колотилось где-то у горла, — оно не железное.
Он вдруг представил, как Ирка заходит в комнату и находит его на полу. Снова на полу. Только на этот раз — не после перехода. На этот раз — навсегда.

— Вепрев Род, — прошептал он одними губами.

Нет.

Не сегодня. Не так.

Он оттолкнулся от столба. Выпрямился. Пошёл.

Мимо всё так же плыл тополиный пух. Всё так же спешили прохожие. Всё так же сидел на скамейке старик с газетой — или другой, Димка уже не всматривался. Мир не заметил, что минуту назад один человек чуть не перешагнул черту.

А он — перешагнул. Только не ту черту. Не смертную. Другую. Ту, за которой приходит понимание: ты не вечен. И то, что ты не успел, — не успеется уже никогда. Если не сейчас — то всё.

Он шёл к автобусной остановке. Дышал. Считал шаги. И думал о том, что монеты отца — это не просто железо. Это послание. И он его не получил. Но он ещё может передать.
Не монеты

Потому что теперь он знал: Вепрев Род — это не тот парень в ларьке. Вепрев Род — это он сам. Прежний. Который думал, что можно всё купить и всё продать. И он только что чуть не умер, пытаясь выкупить прошлое. Но прошлое не выкупается. Оно передаётся. Или теряется навсегда.