Плоды безвременной кончины. Глава 9

IX.

За бесконечные недели изнурительной хвори великий князь несколько раз со страхом и трепетом принимал святые Христовы тайны. В глубине его угасающего сознания теплилась последняя, самая заветная мечта — сбросить с себя тяжкое бремя земной власти и принять монашеский постриг. Об этом он часами, превозмогая боль, шепотом советовался с теми, кто неотлучно нес стражу у его постели: с московским митрополитом Даниилом, коломенским архиереем, своим любимым духовником и мудрым старцем — князем Мисаилом Безниным.

— Так и знай, святой отче... — хрипел великий князь, впиваясь сухими пальцами в рукав митрополита Даниила. — Уйти из этого мира я хочу не грозным владыкой в золотой короне, а самым смиренным, тихим иноком.

— Дело благое, княже, — тихо вторил ему первосвятитель, осеняя больного крестом. — Твое истинное смирение Господь милосердный примет с радостью.

— Грешник я перед Ним... Великий, черный грешник, — царь судорожно ловил ртом воздух, а по его впалым щекам катились слезы. — Ослепла душа моя, и не зрю я теперь прощения своим беззакониям.

— Все грехи твои, княже, Господь простит покаянием, — утешал Даниил. — Ибо несть на земле человека, иже поживет и не согрешит пред Богом.

— А Соломония?.. — вдруг сдавленно вскрикнул Василий Иванович, и взгляд его сделался диким, блуждающим. — Бедная, несчастная моя Соломония! Ведь двадцать лет — подумай, отче! — двадцать лет в любви и согласии я прожил с ней под одной кровлей! Помнишь ли ты, святой владыка, что она молвила тогда? Помнишь, как кричала, когда на нее силой, наперекор воле, черные одежды инокини надевали?! Помнишь ли ты в ту страшную пору, что она, сердечная, выла в лицо моим опричникам? — великий князь с неожиданной, пугающей силой приподнялся на локтях со своего залитого потом ложа и в упор посмотрел на митрополита.

Даниил отвел взгляд, на лбу его выступила испарина.

— Запамятовал я, государь... Столько лет прошло, — в глубоком смущении пробормотал он, перебирая четки.

— А я помню! — прохрипел царь, и тело его сотряс сухой, лающий кашель. — До самой гробовой доски, до последней секунды помнить буду! Она тогда крикнула: «Бог все видит! И Он жестоко отомстит моему гонителю!» И ведь сбылись её слова, отче... Узрел Господь мой страшный грех, не простил предательства и сугубо, люто покарал меня этой гниющей язвой. Каюсь... Боже, как я каюсь в содеянном!..

На самом пороге небытия, посреди душной опочивальни, великий князь с невыносимой, разрывающей сердце жалостью вспоминал свою первую, насильно сломленную супругу.

— Знаю я, — уже тише, теряя силы и падая навзничь на подушки, продолжал он беседу. — Знаю, что никто вокруг — ни бояре, ни братья — не хотят, чтоб я становился монахом. Боятся смуты. Но ты, святой отче, не смотри на них, не слушай ропота! Сотвори надо мной волю Божию, сделай меня иноком. Спаси мою душу, хоть и грешен я безмерно...

Чувствуя, как ледяной холод смерти уже подбирается к сердцу, государь велел немедленно кликать братьев, которые к этому часу спешно съехались в Москву из своих дальних уделов. Кольцо соратников сомкнулось вокруг царского ложа.

Окинув их слабеющим, но все еще державным взором, Василий Иванович произнес:

— Умираю я... И сына моего, маленького Ивана, отдаю отныне на всевышнюю волю Божию, под покров Пречистой Богородицы, на милость святых чудотворцев и под твою руку, митрополит всея Руси Даниил. Передаю ему в наследство государство мое великое, коим в свое время благословил меня отец мой, великий князь Иван Васильевич. И вы, братья мои кровные, князь Андрей и князь Юрий, стойте крепко, насмерть стойте в своем слове, на котором мне крест святой целовали! О земском строении, о порядке на Руси и о ратных делах ни на минуту не забывайте. Против недругов сына моего Ивана — и против своих внутренних врагов — стойте твердо, единодушно, плечом к плечу! Чтобы рука православных христиан всегда была высоко занесена над басурманами и латинянами.

Государь замолчал, грудь его тяжело вздымалась — эта длинная, предсмертная речь забрала последние остатки его жизненных сил. Но, немного отдышавшись и смочив пересохшие губы водой, он снова заговорил, обращаясь уже к замершим в полумраке вельможам:

— Вы же, бояре, боярские дети и знатные княжичи, ведайте и помните сами, что наше великое государство — и Владимирское, и Новгородское, и Московское — берет свое начало от святого великого князя Владимира Киевского. Мы для вас — государи прирожденные, кровные, Богом данные. И стойте на том крепко, не щадя жизни, чтобы сын мой Иван был над вами всеми и над всей Русской землей единым, полноправным государем!

Царский голос затих. В опочивальне послышались глухие рыдания. Князья и бояре один за другим подходили к одру, падали ниц и клялись перед Богом свято соблюсти этот последний, страшный наказ угасающего государя.

С этой минуты страшная болезнь Василия Ивановича перестала быть тайной за семью печатями. Весть о том, что царь при смерти, мгновенно разлетелась по улицам столицы. Москвичи, искренне любившие и почитавшие своего сурового, но справедливого князя, со всех концов города нескончаемыми потоками потянулись в златоглавый Кремль. Они плотной, притихшей стеной окружали великокняжеский терем и по целым часам, несмотря на сырость и холод, выжидали хоть каких-то вестей о здоровье своего правителя.

Но чуда не происходило. Великий князь Василий Иванович уже переступил преддверие гроба, и дух его готов был сорваться в вечность.