Плоды безвременной кончины. Глава 10

X.

Не страшась ледяного дыхания бездны, великий князь нашел в себе последнюю, сверхчеловеческую силу, чтобы заставить своего заморского лекаря Николая Люева произнести решительное, беспощадное слово.

— Слушай меня, друг... — тихо, со свистом выдохнул умирающий, ловя слабеющим взглядом чужеземца. — Ты ведь по своей воле пришел ко мне из далеких немецких земель. Ты видишь, ты знаешь, как я всегда любил тебя и жаловал, какими милостями осыпал. Не лги мне на пороге вечности. Скажи правду: в силах ли ты исцелить меня?

— Великий государь и благодетель мой... — немец побледнел, губы его задрожали. — Неужели ты вправду хочешь услышать от меня горькую истину?

— Её одну, Николай. Только правду!

— Государь мой! — Люев не выдержал, колени его подкосились, и он с глухим стуком опустился на деревянные половицы перед постелью. — Еще дома, на далекой родине, я много слышал о твоем великом милосердии к нам, пришлым иноземцам. Ради службы тебе я оставил родную землю, отца, престарелую мать, бросил свой дом и приехал в далекую Московию. Твоих благодеяний мне не счесть до конца дней. Если бы для твоего спасения потребовалась моя собственная жизнь, я бы, клянусь Богом, отдал её прямо сейчас, без малейших раздумий! Но, государь... наука моя и все книжные знания бессильны перед этой хворью. Гниль зашла слишком глубоко. Я ведь всего лишь человек, я не Бог — и воскрешать из мертвых не могу... — закончил лекарь прерывающимся, дрожащим голосом, низко опустив седую голову.

Эти роковые, леденящие слова не вызвали у правителя Руси ни страха, ни дрожи. Он лишь слабо, отрешенно улыбнулся и повернулся к замершим у стен боярам:

— Слышите, что молвил Николай? Все, отпели соловьи. Я уж теперь не ваш. Я — Божий.

Почувствовав, как последняя жизненная сила каплями уходит из тела, Василий Иванович изъявил волю проститься с молодой супругой и благословить маленьких сыновей.

Княгиня Елена вошла в опочивальню, почти не держась на ногах — её, обмякшую от горя, бережно вели под руки ближние боярыни. Комната мгновенно наполнилась её громким, безутешным плачем. Рухнув у постели своего царственного мужа, она изливала в темноту свое бесконечное, неизбывное горе:

— Господин мой! Супруг мой дорогой! — ладонями ловя его угасающее тепло, взывала Елена. — На кого же ты меня, горькую, сиротливую, покидаешь на этом свете с крошечными детками на руках?! Ох, не оставляй нас, великий государь, не бросай! Не делай меня беззащитной вдовою, а крох наших — несчастными сиротками!

— Не плачь, Еленушка, не надо, не рви сердце... Мне ведь легче стало, — тихим, баюкающим шепотом утешал её царь, пытаясь погладить её по волосам холодеющей рукой. — Теперь совсем ничего не болит. Все затихло.

В палату бережно внесли мальчиков — Ивана и Юрия. Их попытались поднести ближе к отцовскому ложу, но испуганные малютки с криком отпрянули, намертво вцепившись в шелковые платна своих мамок-нянек. Мучительная, страшная болезнь до неузнаваемости исказила облик великого князя: он страшно похудел, кожа обтянула череп, а глаза провалились в черные глазницы, сделав его похожим на живой скелет.

— Не бойся, Ванюша... — горько прошептал отец, глядя на испуганного первенца. — Видно, не признал родного тятю... Из-за худобы этой да недуга проклятого я совсем страшным стал, ровно пугало.

— Стань, Ваня, на колени перед тятей-государем, — глотая слезы, ласково подсказала Елена. Она бережно перехватила сына из рук няньки и поставила его прямо у края постели. — Проси у него великого благословения.

Умирающий царь, хрипя и содрогаясь всем телом, с огромным трудом приподнялся на локтях. Из его впалых глаз неудержимыми ручьями текли горькие слезы. Трясущимися пальцами он снял с шеи великую родовую святыню — крест святого Петра-митрополита. Осенив им плачущего ребенка, Василий Иванович глухо произнес:

— Да пребудет на тебе, сын мой, вечная милость Божия... Как некогда чудотворец Петр сим святым и животворящим крестом благословил прародителя нашего, великого князя Ивана Даниловича Калиту, и весь наш царственный род, даже до сего дня, до нас грешных, — так и я ныне благословляю тебя, сына своего старейшего, наследника престола! Да станет тебе этот святой крест верным щитом на прогнание врагов и всех борителей наших! Многие иноверцы, коварные враги покушались на веру нашу православную, на державу нашу, Богом нам порученную, разорить её мечтали — но не смогли, сломали зубы об эту крестную, непостижимую силу!

Государь бережно поднес крест к губам маленького Ивана, дав ему приложиться к святыне, а затем трясущимися руками надел тяжелый шнурок мальчику на шею. Младшего сына, испуганного Юрия, он также осенил святым крестом, выдохнув последнее завещание — отдать ему в вотчину древнее Угличе-Поле со всеми прилегающими городами. До тех же пор, пока Иван не войдет в полные года совершеннолетия, всю полноту верховного правления страной он безраздельно передал в руки княгини Елены.

Когда выплакавшую все слезы жену и притихших детей увели, великий князь подозвал к себе крестового дьяка Данилку. Слабым движением руки он приказал ему петь канон великомученице Екатерине, а следом — скорбный, берущий за душу канон на исход грешной души.

Под мерное, заунывное пение Данилки умирающий позабыл обо всем и впал в глубокое, тяжелое забытье. Но спустя время он вдруг резко, рывком открыл глаза. Лицо его в этот миг преобразилось — оно буквально сияло неземной, чистой радостью и каким-то потусторонним, великим счастьем.

— Скорей... Скорей несите ко мне образ Пречистой Богородицы и Николая Чудотворца! — неожиданно твердым, ясным голосом приказал Василий Иванович. На секунду показалось, что болезнь отступила. — А ты, Шигона, беги за духовником моим, протопопом Алексеем! Накажи ему, чтоб летел сюда стрелой, пусть запасные Святые Дары с собой прихватить не забудет!

Великокняжеский духовник появился на пороге незамедлительно, словно предчувствовал этот час.

— Слушай меня внимательно, отче! — выдохнул царь, устремив на него горящий взгляд. — Будь со мной каждую секунду, не отходи ни на шаг. И когда почуешь, что душа моя начнет со стоном разрывать путы и расставаться с телом — в то же мгновение причасти меня. Смотри у меня, старец, не проспи, не упусти этот миг!

— Слушаю, великий княже... — с трудом ответил протопоп, и глаза его, видевшие сотни смертей, наполнились слезами.

В опочивальню одну за другой молча вносили старинные чудотворные иконы в тяжелых окладах. Силы вновь оставили государя: он уже не мог поднять руку для крестного знамения, и лишь его побелевшие, бескровные губы беззвучно шептали слова вечных молитв. Царь принялся прощаться с братьями и всеми, кто находился в комнате. С некоторыми ближними он по-братски поцеловался, другие же сами со слезами припадали к постели, покрывая поцелуями его исхудалые, сухие руки.

— Брат Юрий... — едва слышно, одними губами позвал он князя Юрия Ивановича.

— Я здесь, государь, — так же тихо, боясь нарушить святость момента, отозвался тот, склоняясь над братом.

— Ты ведь помнишь, как отца нашего, великого князя Ивана, не стало?.. Вот и ко мне... мой смертный час пришел. Конец приближается.

Затем, собрав остатки угасающего сознания, он повернулся к замершим у изголовья первосвятителям — митрополиту Даниилу и владыке Вассиану:

— Изнемогаю я... Постригите меня в монахи. Прямо сейчас. Так, как я желал всю свою жизнь.

В опочивальне мгновенно вспыхнул глухой, яростный ропот. Митрополит и несколько приближенных бояр горячо одобрили это последнее решение великого князя, но другие вельможи и родичи стеной встали против пострига, опасаясь, что уход царя в монахи лишит престол легитимности.

О том, что происходило в эти страшные минуты у постели умирающего, Карамзин, опираясь на древнюю Ростовскую летопись, рассказывает с содроганием:

«В палате поднялся невообразимый шум. Князь Андрей Иванович, боярин Воронцов и дворецкий Шигона в один голос кричали, что святой великий князь Владимир Киевский не пожелал перед кончиной становиться иноком Мономахом, но был назван Равноапостольным! Они яростно доказывали, что и герой Донской — Димитрий — также скончался простым мирянином, но своими великими добродетелями, без сомнения, заслужил Царствие Небесное. Пока они шумели, спорили и чуть не хватались за оружие, несчастный Василий из последних сил крестился дрожащими пальцами и без умолку читал предсмертные молитвы.

Но время неумолимо истекало. Язык государя начал тупеть, речь превратилась в невнятное мычание, взор подернулся мутной пленкой, а ослабевшая рука тяжело упала на простыню. Он лишь неотрывно смотрел на темный лик Богоматери и в исступлении целовал край покрывала, с явным, мучительным нетерпением ожидая начала священного обряда.

Видя, что царь отходит, митрополит Даниил решительно рванул из сундука черную монашескую ризу и протянул её игумену Иоасафу. Князь Андрей и взбешенный Воронцов бросились вперед, пытаясь силой вырвать облачение из рук первосвятителя. Тогда митрополит повернулся к ним и с великим, громовым гневом произнес ужасные, леденящие душу слова: „Не благословляю вас ни в сем веке, ни в будущем! Никто на свете не отнимет у меня душу его! Добр сосуд серебряный, но лучше, когда он позлащен!“

Василий уже хрипел, уходя в небытие. Обряд довершали в безумной спешке, в полумраке, под крики спорящих. Митрополит, наспех накинув епитрахиль на игумена Иоасафа, самолично постриг великого князя, переименовав его в инока Варлаама. В страшной суматохе и спешке монахи умудрились позабыть обязательную мантию для новопостриженного — и тогда троицкий келарь Серапион сорвал с плеч свою собственную и набросил её на остывающее тело. Святое Евангелие и ангельская схима легли на грудь умирающего».

После этого шторма в опочивальне на несколько минут воцарилось гробовое, мертвенное безмолвие. Все замерли, прислушиваясь к прерывистому дыханию на постели.

И вдруг дворецкий Шигона, стоявший ближе всех подле одра, нарушил эту страшную тишину. Он первым вскинул голову и со слезами воскликнул на всю палату:

— Государь скончался!..

И в тот же миг стены древнего кремлевского терема содрогнулись от громкого, безудержного всеобщего рыдания. Великой эпохе Василия III пришел конец.